Чтение онлайн

Он долго сидел на полу. Очень хотелось, чтобы пришел кто-нибудь и его пожалел. На столе тускло и бесполезно блестел неразменный рубль величиной с блюдечко. Покупательною способность он утратил еще во времена Микулы Селяниновича. Но не об этом думал Сидоров. Проклятым Пантелей!..

К вечеру Сидоров с удивлением обнаружил, что ждет Ивана, как манны небесной. Весьма симпатичной представлялась ему перспектива сделаться невидимым. Отличная, должно быть, вещь эта шапка, думал он. Чудесная вещь. Никакая милиция не страшна. Уэллс да и только!.. И сапоги-скороходы тоже отличная штука...-

Убедившись в исправности шапки-невидимки, Сидоров услал Ивана в новый поход — за волшебной палочкой. Проверить свойства гребня, из которого лее вырастает, не удалось. Гребень оказался одноразового использования. Кроме того, Иван, согласно указанию волочь все, что попадется, принес склянку с жабьей кровью, якобы помогающей от сглаза. Содержимое склянки Сидоров после ухода Ивана с отвращением вылил в унитаз. Потом проверил, хорошо ли заперта дверь, натянул шапку-невидимку по самые уши и заснул.

Прошла неделя, другая. Милиция Сидорова не потревожила, страх разоблачения притупился. Иван тоже не подавал вестей. По предположению Сидорова, его наконец-то схватили и препроводили в дурдом. Похоже, псих-царевич не выдал местонахождения украденных вещей, иначе давно бы уже сменил Сидоров самобраночные витамины на некалорийный тюремный харч.

Никогда не жил он так независимо, хозяином самому себе. Валялся на диване до одури, ел от пуза. Вот только разнообразием скатерка не баловала: щи-борщ, каша-макароны, кисель-компот. Иногда, перед сном особенно, хотелось чего-нибудь этакого-разэтакого, разносольного. Семь бед — один ответ: Сидоров рискнул посетить под покровом шапки-невидимки бывший обкомовский распределитель, переименованный, согласно требованиям времени, в благотворительную закусочную.

Шапка-невидимка походила на излюбленный головной убор кавказских горцев — сванскую шапочку. Она хорошо сохраняла тепло, но не защищала от мороза уши. Поэтому вечер накануне вылазки Сидоров употребил на пришивание ее к старой облезлой ушанке.

И уши спас, и провизии припас. Жадность и страх, соединившись, заставили хватать все подряд. Опомнился, когда кошелка, которую повесил на шею под пальто, пригнула голову к груди. Так и шел домой, согнувшись. Прохожие устремлялись на заполненное им пустое место и наставили ему синяков.

Почему-то считается, что в благотворительных заведениях подобного рода торгуют амброзией пополам с нектаром. Сидоров свидетель — это злостные инсинуации: среди его добычи амброзии не оказалось. А оказались вполне обыкновенные колбаска салями отечественной выделки, кусок тамбовского окорока, упаковка крабовых палочек, сыр пармезан, пара бутылок «Мартини», кофе со сгущенным молоком, грибки, конфетки «Мишка на севере» и по недоразумению три кило австрийского желатина, прельстившего Сидорова яркостью упаковки. Икра и то не попалась.

Успех окрылил его. В течение недели он побывал в благотворительной закусочной трижды и создал солидный запас продуктов. Освоившись, нагружал кошелку с выбором, смотрел на срок годности и принюхивался, чтобы все было свежее, первосортное. На появление нового источника питания отреагировала самобранка. Невесть как ощутив конкуренцию, она начала избавляться от старорежимных вкусов и однажды даже изготовила настоящий узбекский плов и мороженое крем-брюле. Жить стало лучше и веселее. Вечерком Сидоров выкушивал наперсток коньячку, заедал бутербродом с семушкой, и так становилось ему хорошо, что стихи писать не хотелось. Огорчало только, что роскошествовать приходилось подпольно. Для иного требовались живые деньги, а ими не пахло. Брать кассу Сидоров боялся, все-таки касса — не банка с ананасовым компотом. Ох, и ругал же он себя за неразменный рубль — нет чтобы просто попросить чемодан с купюрами разного достоинства. И с этой мыслью родилась другая — загнать неразменный рубль какому-нибудь собирателю старинных момент.

Через знакомства, доставшиеся от Егора Нилыча, Сидоров вышел на председателя клуба нумизматов по прозвищу Драхма. Соклубники уважали Драхму за постоянную готовность снять последнюю рубашку ради пополнения своей коллекции. Впрочем, рубашка всегда оставалась при нем, стеснения в средствах Драхма не испытывал.

Встреча состоялась в парке. Посвистывала метель, хрустели замороженные ветки. Драхма минут десять вертел монету - и бормотал непонятные слова: реверс, аверс, гурт, донатива, белый леняз и прочая. Когда он назвал цену, Сидоров, примерзший было к скамейке, подлетел от радости так высоко, что, приземляясь, едва не сломал ногу.

— Мало! — сказал он, поднимаясь и отряхивая снег.

Драхма прибавил.

— Мало! — повторил Сидоров, взопревая под сиротским демисезонным пальто.

Драхма прибавил еще.

— Мало! — Сидоров распустил шарф.

— Большего монетка не стоит. — Глаза Драхмы светились в метельной круговерти желтыми фонарями.

— Стоит! — сказал Сидоров хрипло. — Я пошел.

Роднички пота взбугрились на его сутулой спине.

— Все! Последняя цена! — Драхма назвал сумму. — Больше не могу. Как зятю, из почтения к Егору Нилычу, зная о его неизбывной любви к родной культуре...

И в сидоровский карман взамен одинокой монеты перекочевала тугая пачка.

На следующий день в клубе нумизматов царил небывалый ажиотаж. Из толпы вокруг Драхмы слышалось: редкая монета... невероятно... ни в одном музее нет... ни в одном каталоге... легенда на аверсе уникальная... русский альбус... вроде как Змей Горыныч... И точно: на лицевой стороне неразменного рубля оскалившееся трехглавое чудище изрыгало сноп пламени.

Счастливый Драхма ходил гоголем и по двадцать раз повторял одним и тем же людям:

— За бесценок взял... За бесценок!..

Сидоров же прямо из парка направился в ресторан. Здесь он быстро надрался до звона в ушах и сразу стал невероятно придирчив. Уже почти доеденный цыпленок вдруг показался недожаренным, в рыбном ассорти почуялась тухлинка, а в коньяке сивушный привкус. Он приказал все это заменить, а когда получил отказ, потребовал «главного».

— Но прежде, дорогой, — капризным тоном сказал он официанту, который разглядывал его с непонятным сочувствием, — принеси-ка мне еще двести граммов. «Курву... курвуа... зье» принеси, чтобы клопами на весь зал пахло! Да чтобы одна нога... и другая нога... Ну, ты понимаешь!..

Пока официант ходил за коньяком, Сидоров, скучая, вяло ковырялся в салате и думал об Аллочке. Ах, если бы она была рядом!.. Он заскрипел зубами: так ясно представил нежную руку, гладящую его по щеке. От уха до подбородка, от уха до подбородка, от уха до подбородка... У-у-у! Как захотелось ему спрятать звон свой в мягкое, в женское!..

Он одолел без закуси стоявший на столе коньяк, забыв о его сивушном привкусе, потом глотнул из графинчика кстати принесенного «Курвуазье», произведенного в Саратовской области из азербайджанского коньячного спирта посредством добавления в него воды, сахара и ванили.