Чтение онлайн

— Мое, мое! — истерично подтвердил Сидоров. — Эй, двое из ларца!

Но молодцы не отозвались. Они преданными глазами пожирали экс-чемпионку и ничего не слышали. Это подкосило Сидорова. Замолкнув на полувопле, он беспомощно махнул рукой и удалился в сени.

Честная компания погрузилась в «вольво». Одна девица не поместилась, и ее оставили Сидорову. Автомобиль взревел и понесся, чуть касаясь земли. На подъезде к городу Геша вспомнил, что не взяли экс-чемпионку. Сделать это раньше ему помешала увлеченность, с которой он втолковывал мраморному гостю, что в древнекитайских захоронениях захоронены древние китайцы.

— Что с возу упало, то пропало, — сказал про экс-чемпионку Храбрюк и поддал газу.

А экс-чемпионка тем временем строго оглядывала стоящих навытяжку молодцов. Ларцовы не выдержали тягостного ожидания.

— Как скажешь, так и будет! — взмолились они.

— В кейс! — услышали в ответ все трое голос Сидорова, который лежал на сундуке, напоминая подбитого страуса. Подле него сидела девица, башенная Храбрюком. — В кейс!.. — слабея, повторил Сидоров и мерзко захрапел.

И братья с экс-чемпионкой полезли в кейс. И девицу с собой прихватили — не пропадать же добру. Что удивительно — отлично там вчетвером разместились.

Едва кейс захлопнулся, в сенях раздались шаги.

Один из вошедших сказал другому:

— Чую, не зря тебя сердце-вещун в дорогу позвало. Большая беда приключилась, большая...

— Но ведь я воду живую ему посылал, — отвечал другой.

— Чую, отыщется сейчас та вода.

— Неужто Сидоров присвоил?

Услышав свою фамилию, тезка Македонского перевернулся на бок и скатился под ноги вошедшим.

— О, Господи! — перекрестился тот, которому он примостил голову на пыльный сапог. — Легок на помине. Эх, если бы не Марья!..

Да, это был Иван.

— Такой, и чтобы не присвоил? — Его товарищ перепрыгнул через Сидорова и сел, положив хвост поперек кейса. Хвост — потому что это был Серый Волк.

С Серым Волком Иван был связан крепкой дружбой. Когда-то царевич спас Волка, оклеветанного Красной Шапочкой, из-под топоров пьяных дровосеков, и с тех пор Волк, как тень, следовал за Иваном и выручал его из разных передряг.

Нынче — как подскакали они к дуплу — закололо у Ивана сердце, заныло беспокойно. Понял он: беда стряслась! В такой ситуации бросить его одного Серый Волк не мог. Из нуль-транспортировочной бочки вылезли как раз, когда над окрестностями затихал шум мотора удаляющегося «вольво». Иван повернулся туда, где ночной город подсвечивал небо, и — вдруг стукнуло сердце-вещун, указало, с кем случилась беда.

И вот он стоял над спящим Сидоровым и боролся с желанием пнуть его в ухо сапогом.

Если сердце-вещун действовало у Ивана само по себе, то Волк пользовался своим нюхом вполне сознательно. Повел он носом налево — ухмыльнулся, понюхав кейс. Сунул морду вперед, к Сидорову, — задохнулся от винных паров. Повел направо — навострил уши. Побежал на мягких лапах в комнату, остановился у отверстого погреба.

— Здесь живая вода, под лестницей хранится.

Бочонок, предназначавшийся Купоросову, стоял цел-целехонек. Иван приторочил его Волку на спину и сам вознамерился усесться рядом, но Волк его остановил.

— Я один справлюсь не хуже: где надо — собакой прикинусь, где надо — в щель забьюсь. Ты же ради Марьи поберегись. Помни о Кощее!

Иван о Кощее помнил и спорить не стал. Растроганный, обнял он Серого Волка.

У бочки они разделились. Иван отправился к батюшке — дожидаться Волка и заодно проведать Калерию, которая после забывальной травы была словно маленькая девочка и заново обучалась самым разным вещам. А Волк перемахнул через забор и помчался в город.

Короткая летняя ночь переваливала на вторую половину. Нумизмат Драхма в сотый раз перечитывал ответное письмо Сидорова. Не выдержали нервы у талантливого организатора художественного процесса, и он ответил — тоже, разумеется, анонимно. Писал левой рукой печатными буквами, что на «обсуждение суммы компенсации» пойти не может, но соглашался выплатить стоимость стиральной машины при условии возвращения ушанки «известному Вам законному ее владельцу».

Но Драхма начал переписку не из-за денег и даже не из-за «Вятки». Понимая, что ничего в происходящем не понимает, он решил, что ситуация требует нетривиального подхода. Его письмо было выстрелом наугад — иного способа прощупать Сидорова просто не пришло в голову. В случае существования ИГРЫ оно не могло повредить Драхме — в этом случае ему ничто уже повредить не могло. Но если никакой ИГРЫ не было, Драхма вполне мог рассчитывать на приличные дивиденды от своей акции.

Дело в том, что Драхма распознал чудесное свойство ушанки, и в этом не было ничего удивительного. Чего только не вытворял он, чтобы разгадать ИГРУ, — вот и ушанку надел, вживаясь в роль Сидорова. Надел, посмотрелся в зеркало, обомлел и долго протирал глаза, а протерев, решил идти до конца.

Оборудовав наблюдательный пункт на дереве возле сидоровской дачи, он несколько дней провел, как курица на насесте, — и не зря. Так, он определил происхождение братьев Ларцовых — видел, как в отсутствие Сидорова они выбирались из кейса и, воровато озираясь, насыщались со скатерти-самобранки. Выявил бы он, нет сомнения, и прочие чудеса, да в один прекрасный день заметил на соседнем дереве еще одного наблюдателя — не иначе сотрудника организации, то ли ведущей, то ли не ведущей ИГРУ, — и бежал, заметая следы. Видимо, он замел их достаточно квалифицированно, потому что сотрудник, спрыгнув с дерева, помчался в противоположную сторону. Насчет ИГРЫ это рандеву ясности не прибавило, но зато стало понятно, что Сидоров в ИГРЕ, если таковая ведется, не рыбак, а рыба, к тому же висящая на крючке.

В главном Драхма не ошибся: Сидоров висел на крючке. Крючком послужило заявление о пропаже дочери, отнесенное в милицию тайком от мужа супругой Дмитрия Ефимовича. Затворов, изучив его, потерял покой. Вспомнил он путаные донесения Марьи Ипатьевны, а кроме того, и у него имелось сердце-вещун с профессиональным, разумеется, уклоном.

Так что и Затворов не спал в эту ночь. Он курил, пуская дым в форточку; и думал о том, как вывести Сидорова на чистую воду. Когда перед его изумленным взором пустынную улицу пересек здоровенный волк, участковый затряс головой и приказал себе взять себя в руки. Когда он снова глянул на улицу, никакого волка там не было.

— Мерещится черт знает что! — пробормотал он, крайне недовольный собой, и лег в постель, но еще долго ворочался, борясь с бессонницей.

В отличие от него следователь, которому поручили розыскное дело, слал крепко и без сновидений.

Михалыч отворил дверь и попятился — на площадке сидел матерый волчище. Глаза его сверкали свирепым желтым огнем. Допятившись до стены, Михалыч нашарил под вешалкой швабру, но Волк опередил удар, сказал:

— Погоди, служивый, не трогай швабру. Может быть, я тебе пригожусь.

Оставим за кадром, как старик не верил свои ушам, и убедительный монолог Серого Волка тоже оставим. Факт: через полчаса летел Михалыч верхом на Волке по безлюдным улицам прямиком к горбольнице. Кроме инспектора ГАИ, свистнувшего лениво, когда они проскочили на красный свет, никто им не встретился.

Подъехали не ко главному входу, а с тыльной стороны — к моргу. Волк схоронился за углом, а Михалыч пошел стучать в ворота. Тарабанил долго, но без толку. Тогда Волк сбросил бочонок и прополз под ворота. Он нашел вахтера готовым к отправке в учреждение, где Михалыч тянул нелегкую лямку санитара. Вахтер спал, уронив голову на руки, а руки на пол. Рядом валялись две бутылки из-под плодово-ягодного «Волжского». Стараясь не вдыхать тяжкий воздух вахтерской, Волк, ловко орудуя пастью, снял с гвоздика ключи от ворот, открыл замок и впустил Михалыча.