Чтение онлайн

Сидоров закусил удила и прыгнул выше головы: ложки вышли на славу, хоть на выставку в Америку посылай. Вечером, смахнув последние стружки, он выстроил их вдоль стены и залюбовался. Приятно было глядеть на деяние рук своих.

Бог знает, сколько просидел он в безмятежном созерцании. Но когда часы с кукушкой, подаренные тещей в прошлом году, прокуковали одиннадцать, он, как наяву, увидел написанные огненной древнеславянской вязью слова психа-царевича: «Жди меня через три дня и три ночи». Как раз заканчивались третьи сутки после знакомства с Иваном.

Сидоров засуетился. Побежал за иглой к Купоросову, но тот, как уехал на север, больше дома не появлялся — вероятно, загремел на пятнадцать суток. Решил позвать на помощь Вольтерянца, но остановился на полпути — вспомнил про Аллочку. Собрался звонить в милицию, но одернул себя: «Куда, дурак?! А если не придет?! Ждать надо!..» И стал ждать.

Все произошло весьма буднично. Когда кукушка прокричала полночь, между дверью и косяком просунулся кончик меча-кладенца. Новенький, накануне врезанный замок крякнул, что-то в нем лопнуло, и в квартиру вступил псих-царевич Иван. Выглядел он прескверно: глаза слезились, нос распух от насморка. Спрятав меч в ножны, царевич опустился в кресло и зачихал. Пока он прочищал нос, Сидоров собрался духом.

— Ну что, исполнил службу? — спросил он, отодвигаясь подальше в опасении заразиться гриппом.

— Ясное дело! — отвечал Иван, доставая из-за пазухи линялую скатерть. — А ну, скатерка, накорми нас, напои по-царски! А-ап-чхи!..

Вмиг возникли на скатерти караваи черного хлеба, чугун со щами, другой чугун, поменьше, с гречневой кашей, жбанчик глиняный и пара чарок тонкой работы.

«Самобранка! Настоящая! — полыхнуло в мозгу Сидорова, но тут же заюлил червь сомнения. — Цирк. Кио. А вдруг, — подумалось наперекор червю, — наука уже дошла до этакого? Кибернетическое чудо! Опытный образец! Чего не бывает?!» Убежденный был Сидоров материалист. Может быть, поэтому, посмотрев на появившиеся яства, он сказал пренебрежительно:

— И это все?

— Все. Самое царское угощение. Язык откусишь!

Сидоров понюхал щи и аж закачался — божественный запах исходил из чугуна. Дальше он действовал на автопилоте — в мгновение придвинул стул, выбрал ложку собственного изготовления и, не отрываясь, выхлебал чугун до дна. Он собирался приступить к каше, когда сопение Ивана вернуло его к суровой реальности.

Иван спал, по-детски неловко свесив голову набок. Нелегко далась ему самобранка.

«Откуда у него скатерть эта?
– спросил себя Сидоров. — Из кагэбэшного НИИ, что на космонавтов работает? Господи, какой же всюду бардак! Кто дал ему допуск в этот НИИ?! Вот и свихнулся человек... Неудивительно: любой свихнется от таких возможностей!»

Размышляя, Сидоров опрокинул чарку, закусил кашей и... подавился. Выходило: это он толкнул невменяемого Ивана на кражу сверхсекретного государственного имущества с несомненным оборонным значением. Да-а...

Чистосердечное признание его не прельщало. Как говаривал Егор Нилыч, неблагодарная вещь доказывать, что ты не кэмел.

— Вань, а Вань... — Сидоров осторожно тронул психа-царевича за плечо.

Иван открыт мутные от жара глаза, сказал тихо, но внятно:

— Кошей... Кощей Бессмертный здесь...

— Что ты, бог с тобой! Какой Кощей?! — почуяв неладное, зачастил Сидоров. — Помер давно Кощей, в двадцатом веке живем!

— Кощей, погань нечистая! Удавлю тебя, в прах развею! — продолжал бредить Иван.

Безумно вперив взгляд в одну точку, он поднялся, медленно, как бы сомневаясь, взялся за меч и вдруг с диким криком, от которого, как домино, посыпались приставленные к стене ложки, бросился на воображаемого противника. Сидоров забился в угол и прикрылся газетой.

Иван смерчем пронесся по комнате — походя разворотил кресло, срубил люстру, превратил в капусту ковер — и орал неистово:

— Так тебе, гадина бессмертная! Так! Вот я тебе голову снесу!

И ударил мечом по тульскому самовару, который мирно покоился на серванте.

— Вот я твои косточки потопчу! — кричал он и тут же демонстрировал единство слова и дела, танцуя канкан на ложках. Ложки с хрустом превращались в щепки.

Сидоров, каждый миг ожидая удара, дрожал под газетой мелкой дрожь. Прощаясь с жизнью, он не сразу услышал наступившую тишину. А когда выглянул, его осторожному глазу открылась картина полного разора. Иван стоял на развалинах гардероба и непонимающе смотрел по сторонам.

— Где Кощей? Где?! Ведь я же... Эх!.. — произнес он, еле держась на ногах.

— Спокойно, Ваня! — хрипло сказал Сидоров, косясь на меч-кладенец. — Приляг. Температурку измерим, аспиринчика примем.

Иван безропотно подчинился: лег на чудом уцелевшую во время побоища сидоровскую постель, позволил засунуть себе под мышку градусник. В груди у него булькало и клокотало.

Ртутный столбик зашкалило. Богатый личный опыт больного нашептывал Сидорову про двустороннее воспаление легких. Одно предположение, что Иван может умереть здесь, в его квартире, повергло Александра Филиппыча в ужас. Он всыпал в нежданного пациента пригоршню таблеток и ночь провел в нервическом ожидании.

Таблетки подействовали, псих-царевич забылся беспокойным сном. Но утром он опять стал заговариваться, искал меч, порывался бежать куда-то, хотя был слаб и с трудом садился на постели. Сидоров кружил над ним всполошенной наседкой. Когда Иван снова заснул, он сгонял в аптеку и на остатки денег накупил лекарств.

Иван стонал, комкал простыню. Сидоров никогда стойкостью духа не отличался, а тут вконец расклеился. Ему стало так тошно, что он чуть не сбежал. Остановило лишь то, что бежать, кроме маменьки, было не к кому, а ее мужа, отчима своего, Сидоров боялся не меньше, чем сумасшедшего царевича. Отчим невзлюбил Сидорова за откровенное вымогательство и обещал при случае спустить с лестницы.

Чтобы унять постыдную дрожь в коленках, Сидоров решил выпить.

— А ну-ка, скатерка, напои меня! — сказал он вещие слова. — Водки хочу завода «Кристалл» в экспортном исполнении!

Но скатерть, будто в насмешку, выдала вареную картошку в мундирах, пару луковиц и блюдечко с постным маслом. Сидоров приказал вес это убрать и повторил заклинание. Возник борщ в эмалированной кастрюле и пирожки с яйцами. Он приказал убрать и это. С третьей попытки скатерть произвела макароны по-флотски и кувшин клюквенного морса. Сидоров пригорюнился было, но вспомнил про фляжку, что висела у Ивана на поясе.

Пояс валялся на полу. Сидоров отцепил флягу, поболтал у уха, понюхал, вынув затычку — ничем не пахло, — и опасливо попробовал на язык. В голове сразу утвердилась ясность, мышцы наполнились силой, а кошмар чистосердечного признания отодвинулся за горизонт. Появилось желание стащить царевича с дивана за шиворот и вышвырнуть за дверь. Однако тут же его посетила новая идея, простая и гениальная.

Когда Иван очнулся, перед Сидоровым лежал внушительный список. Чего только в нем не было: ковер-самолет, шапка-невидимка, гусли-самогуды, молодильные яблоки, неразменный рубль, сапоги-скороходы, лампа Алладина, птичье молоко, жар-птица, золотая рыбка, Сивка-бурка, аленький цветочек, то — не знаю что, волшебная палочка и волшебный посох и тому подобное. «Только бы ноги не протянул... Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, тара-ту-тум, тарам-турум-та-та...» — воодушевленно мурлыкал Сидоров.