Чтение онлайн

Вольтерянц тоже здорово изменился. Строительство метро законсервировали, его прославленная в газетах бригада распалась. Сейчас он сооружает фермы в пригородных хозяйствах. С марта по конец ноября вкалывает, как черт, зимой — лежит и курит, да позволяет себе то, чего не позволял прежде. Когда выпьет, спрашивает жену: «Так ли мы живем?» Что-то в нем надломилось. Медаль его куда-то закатилась, он ее не искал.

Купоросов живет душа нараспашку, но не пьет и другим не советует. Любимое его занятие — собирать во время выборов подписи за выдвижение ультра-демократических кандидатов. На день рождения новые друзья подарили ему портрет Бакунина. Николаша повесил его над семейным ложем и на протесты Зины отвечает: «Ты мово Карлу Марксу не трожь!»

По воскресеньям Купоросова навещает Михалыч. Поначалу санитар намеревался осесть при дворе царя-батюшки, но почему-то там не прижился. «Ну их всех к шутам!» — исчерпывающе объяснил он свое возвращение, но Купоросов, обработанный Затворовым, конечно же, ничего не понял. Бочка на сидоровском подворье разрушилась, и Михалычу пришлось выбирать: возвращаться через прошлое или через заграницу. Он выбрал заграницу, а точнее — Вену, поскольку нуль-транспортировочное дупло, сообщавшееся с тамошней бочкой, находилось во владениях Троллия. Добравшись до родного посольства, санитар в лучших традициях племянника пожаловался дежурному на расстройство памяти: мол, вышел из дому подышать свежим воздухом и — неизвестно как — очутился в Вене. Проверка, произведенная с помощью австрийских властей, подтвердила сей удивительный факт, и вскоре Михалыч ступил на шереметьевскую бетонку.

У трапа его встречали журналисты. Вспомним газетные заголовки — «В плену чужого измерения», «Родину я помнил сердцем», «Транзитом через Галактику», «А был ли мальчик?..», «Телепортация санитара», «Комиссия по АЯ: без комментариев...», «Познавая непознаваемое» и «Новое мышление не знает границ». Последний заголовок предварял восьмиколонник, где Михальи упоминался мимоходом, зато пространно говорилось о том, что в иные времена простому человеку, попавшему в такую переделку, могли бы и не поверить, а в совсем иные времена, вполне вероятно, упекли бы его куда Макар телят не гонял, но, к счастью, наступили времена не иные и тем более — не иные совсем, то есть такие, какие надо.

Газеты так здорово все объясняли, что Михалыч, проживший жизнь в уважении к печатному слову, не мог в этом слове усомниться, но и не усомниться по понятной причине тоже не мог. В его душе разверзлась трещина, которую усугубляла странная реакция Купоросова, стоило завести речь о совместных приключениях в забочковом пространстве-времени. Как-то, в бесплодных попытках привести душу в порядок, Михалыч купил бутылку водки и заперся в своей комнате, которую занимал в коммуналке на пять семей, но туда как раз нагрянул Семен Отшивц с оператором и осветительной аппаратурой. «Транзитом, значит, я... это... через непознаваемое...» — сказал Михалыч в микрофон и выдал попурри из газетных статей, прямо-таки физически ощущая, как расширяется трещина. Вечером он увидел и услышал себя в «Моментальных новостях» и всему поверил, ибо все говорилось не столько им самим, сколько телевизором, но тем не менее еле дотерпел до утра, чтобы поехать к Купоросову и задать один-единственный вопрос: существует забочковое пространство-время или не существует? «А как же!» — отмел его сомнения Купоросов. Михалыч, успокоенный, вернулся домой и налился, снимая стресс. Таким и застал его добытый Купоросовым из-под земли главврач амбулатории санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Надо ли говорить, что амбулатория помогла Михалычу лучше всякой забывальной травы. Излечившись от галлюциноза, он обратился к религии и теперь поет в хоре Епифаньевской церкви.

А Дмитрий Ефимович теперь министр финансов при короле Елисее. Тут тоже целая история вышла, в связи с которой Троллий сказал: «Себя как в зеркале я вижу!» Когда на свадьбе Ивана да Марьи витязь в тигровой шкуре, избранный тамадой, добрался до персональных тостов и первым — что справедливо! — предложил выпить за здоровье Серого Волка, Калерия от избытка чувств чмокнула четвероногого героя в холодный нос. Волка от поцелуя перекосило, грянулся он оземь и предстал перед изумленным застольем королевичем Елисеем. Оказывается, его заколдовала ведьма, одна из многочисленных теток Кощея, да еще взяла с него обет, чтобы он об этом молчал. Вернуть ему человеческий облик мог только женский поцелуй. Серый, став Елисеем, и охнуть не успел, как спутал благодарность с любовью и сделал Калерии предложение. Он одумался, лишь уже после того, как испросил у Дмитрия Ефимовича родительское благословение, — одумался, но поздно было, ибо у них, королевичей, брать назад слово не принято.

Впрочем, между нами мужиками, роптать ему не пришлось. Калерия выкупалась в кипящем молоке и превратилась в красавицу и девицу. О том, какой дым шел из трубы, народонаселение позабыло, но для верности, дабы исключить в будущем смуту, царство-государство и полмира в придачу обмахали забывальной травой. (Потому князь Сидор для всех как бы не существовал и сомнений ни у кого не было, что Затворов усыновил Кощея.) Тех же, кто обмахивания избежал и утек за море-окиян, чтобы там клеветнически измышлять, вычеркнули указом царя-батюшки из общества навсегда.

Принятые меры возымели воздействие: бракосочетание прошло без сучка-задоринки. Посаженым отцом был царь Пантелей, которого воскресила экспедиция, снаряженная на средства Ивана-царевича. Обвенчавшись, молодые отбыли в королевство жениха, а навстречу им уж летели гонцы с печальным сообщением, что король-батюшка, отец Елисея, извещенный обо всем голубиной почтой, не перенес великой радости и отдал Богу душу. И вот тут-то Дмитрий Ефимович не упустил своего шанса: виртуозно составленная смета траурных мероприятий вымостила ему дорогу к министерскому креслу.

Елисей короновался и — такова королевская жизнь! — принес любовные утехи в жертву государственным обстоятельствам: то он скачет на рубежи, то с утра до вечера со своими графьями и маркизами заседает, то с вечера до утра шнапс-водку пьет и сидр пробует. В полнолуние он забирается в сопровождении стенографиста-биографа на дворцовую крышу и материт луну, в чем и проявляется, главным образом, рецидив его прошлой волчьей жизни.

Калерия окунулась в кухонные заботы. По хозяйству ей помогает матушка, переправленная в Елисеево королевство через бочку, расположенную на задворках рыбной лавки в Хайфе. Как матушка Калерии попала в Хайфу, понятно, наверное, каждому, но как ей удалось провезти мимо таможни добро, нажитое многотрудной деятельностью мужа, не знает ни одна контрразведка в мире. Жаль, не все в бочку пролезло.

Кстати, о контрразведке. Выяснилось, что Драхма, он же Гульден, никакой не Гульден, а полковник Семен Петрович, внедренный во вражеские спецслужбы и законспирированный столь глубоко, что никто, в том числе он сам и руководство контрразведки, о его миссии даже не подозревал. В труднейших условиях, когда приходилось быть тем — не знаю кем и творить то — не знаю что, он действовал выше всяких похвал. (Таким образом, обнаруживается странная общность судеб Семена Петровича, Троллия и нынешнего кораля Елисея, в прошлом Серого Волка.)

Разобравшись во всем, доблестною контрразведчика выпустили из следственного изолятора, наградили и отправили на пенсию. На заслуженном отдыхе он по старой привычке приторговывает монетами для души.

На Сидорова контрразведка завела досье, в котором хранятся оригиналы телеграмм Ллойда и американского президента, вырезка из газеты «Труд» тассовской статьи, донесение Сени Фридмана (он же — боец невидимого фронта майор Исаак Петрович) и заявление Марьи Ипатьевны, видевшей Сидорова с приклеенной бородой. Ушанка-невидимка, забытая Сидоровым на гостиничной вешалке, следов в досье не оставила. Ее унес кореш Эстрагона Скорострельчука и подарил своему шурину, терапевту-экстрасенсу. Тот пользуется чудесным головным убором, добиваясь полупрозрачности пациентов.

Но и без ушанки представления контрразведчиков о Сидорове сформировались весьма четкие. О многом говорит уже сама дата его рождения — 29 февраля 1956 года, сразу после судьбоносного XX съезда КПСС. Торопились, видать, апологеты холодной войны внедрить в пошатнувшиеся устои победившего социализма чего-нибудь взрывоопасное. Можно предположить, что это Сидоров и ему подобные пытались повернуть северные реки, влияли на агропром и дружили с разработчиками атомных реакторов. И можно не предполагать, а утверждать наверняка, что жертвами Сидорова стали главный бухгалтер Поганьковского кладбища Дмитрий Ефимович Бутербродский, его дочь Калерия и генерал Петр Петрович, вынужденный после всей этой истории уйти в отставку. Зато Иван Петрович, переведенный на место Петра Петровича из провинции, вспоминает Сидорова с благодарностью.