Чтение онлайн

Дядька глянул на ходики, поспешно спрятал в карман свою бумагу и карандаш. Тяжёлой поступью он подошёл к кровати тёти Марины и, как был в одежде и сапогах, завалился на чистенькое голубое покрывало.

Это было такое возмутительное нахальство со стороны чужого дядьки, что у Петрика даже дух захватило.

А дядька, как ни в чём не бывало, притворился, что спит и громко захрапел: «Хр-рр! Хр-рр! Хр-рр!»

Из-за ситцевой занавески показались дядя Тарас и ещё какая-то незнакомая Петрику женщина вся в чёрном. Петрик догадался — она монашка.

Как-то Петрик и Ганнуся проходили мимо монастыря, а из калиточки в высокой каменной стене вышли две сморщенные старухи с чёрными книжками в руках. Одеты они были совсем не по-людски, а на голове у них белели шапки вроде огромных грибов.

Ганнуся шепнула: «Это монашки. В руках у них молитвенники и чётки».

Монашка, которую дядя Тарас завёл в комнату, была молодая, красивая, совсем не похожая на тел страшных ведьм, каких Петрик увидел тогда у калиточки монастыря.

«Наверно, это тоже заказчица», — решил Петрик, видя, что дядя Тарас достал из шкапчика в стене свёрток и отдал ей.

Дядя Тарас что-то тихо сказал «заказчице», но что именно, Петрик не расслышал из-за храпа дядьки, завалившегося на чужую кровать.

Не в силах выдержать такого нахальства и обмана, Петрик вскочил на ноги и возмущённо крикнул:

— Дядя Тарас, не верьте ему, он не спит!

— А ты сам почему не спишь? — неласково спросил дядя Тарас. — Живо, марш в постель, а то я тебя шпандырем угощу!

Сконфуженный Петрик снова залез под одеяло.

Едва за монашкой прозвенел колокольчик, дядя Тарас вернулся из мастерской в комнату. Не глядя на Петрика, он подошёл к чужому дядьке и, к великому удивлению Петрика, не только не согнал того с кровати, а миролюбиво наклонился к дядькиному уху и что-то прошептал. После этого дядька встал, аккуратненько разгладил примятую постель и почему-то надел себе на стриженную голову серую фетровую шляпу дяди Тараса.

И только бы это!

Он ещё, нахал эдакий, присвоил себе ту красивую книжку с вытесненным распятием на обложке, которую монашка оставила дяде Тарасу.

Когда дядька ушёл, Петрик обиженно заявил:

— Я вот всё скажу тёте Марине… И как заказчик твой с ногами завалился на кровать… и как шляпу твою унёс… и как книжечку присвоил…

— Смилуйся, хлопче, — виновато взмолился дядя Тарас, сразу став совсем другим. — Разве ты хочешь, чтобы тётя Марина отодрала меня шпандырем? Ты же знаешь, какая она сердитая?

«Всё это он зря выдумывает на тётю Марину, — хмурит брови Петрик. — Она добрая… И потом тётя Марина маленькая, слабая, где у неё такая сила, чтобы отодрать шпандырем такого громадного дядю?..»

Но Петрик уже знает — взрослым нельзя говорить, что они обманывают, поэтому он только упрямо угрожает.

— Скажу…

— Так вот ты какой неблагодарный? — обиженным тоном упрекает дядя Тарас. — Кто на прошлой неделе свалил с окна бутылку молока? Не ты? И кто потом все осколочки с пола пособирал? Кто вытер тряпкой пол, чтобы тётя Марина даже ничего не заметила? Не я это сделал? И, в конце концов, кто сбегал в молочную лавку и купил бутылку молока, точнёхонько такую же, как ты разбил?..

Да, это чистая правда… Да, тётя Марина до сих пор не знает про ту беду с молоком… И разве в одном только этом деле дядя Тарас выручил Петрика?..

— Очень-то надо мне рассказывать… Ты не бойся, дядя Тарас, ей-богу, я буду крепко держать язык за зубами. Добре? — с горячей поспешностью заверяет Петрик. — Я умею, мама меня научила. Добре?

Дядя Тарас, наклонив голову, смотрит теперь уже без укора, с ласковой полуулыбкой, будто он издалека наблюдает за Петриком. Это он всегда так смотрит, если о чём-то задумается.

А коммунист-подпольщик Тарас Стебленко, глядя на племянника, думал о том, что, пожалуй, надо быть осмотрительным с этим «маленьким Шерлоком Холмсом». Ведь никто не хранит тайны лучше того, кто её не знает. Даже убелённым сединою людям порой легче держать на языке горящий уголь, нежели тайну…

Нежно потрепав племянника по плечу, Тарас Стебленко уходит к себе за перегородку, откуда вскоре Петрик слышит привычный стук сапожного молотка.

«Хуже всего — быть больным, — думает Петрик, — А что? Приятно, что ли, когда тебя ведут к пану доктору, где в комнате сильно пахнет лекарствами, а из шкафа со стеклянными дверцами зловеще поблёскивают разные щипцы и железные палочки с крючками на кончиках… Правда, неплохо бы ещё разок посидеть в кресле с мягким кожаным сидением и подлокотниками. Но… а та злобная машина с колесом и иголкой на кончике длинного шнура?! Бррр!»

Нет, ни за что на свете Петрик не хочет больше знаться с докторами, которые за все пережитые страхи и мучения ещё берут с людей деньги.

Да, да, Петрик сам видел, как дядя Тарас расплачивался с паном доктором. И это в такое трудное время, когда все заказчики, точно сговорившись, просят дядю Тараса починять им в долг сандалеты, туфли, ну и, конечно, разные там старые шкрабы.

Разве виноват дядя Тарас, что какие-то там правые социалисты помогли придти к власти в Польше пилсудчикам?

— Пилсудчики — отъявленные враги рабочего класса, они довели страну до неслыханного разорения и нищеты, — сказал один дядин заказчик. А дядя Тарас к этому добавил:

— Да, всё больше и больше сгущается смрад фашизма.

Про смрад Петрик понял, а про фашизм — нет.

Конечно, если тётя Марина не усылает Петрика погулять во двор, когда заходят в мастерскую «заказчики», так Петрику всё слышно через фанерную перегородку, о чём говорят в мастерской.

Вчера, например, тот самый стриженный заказчик, который присвоил шляпу дяди Тараса, очень ругал какого-то кровавого Муссолини. Этого Муссолини он называл и по-другому: «фашист», «чёрное зло фашизма», «фашистская собака».

Дядя Тарас тоже говорил что-то непонятное про Германию, про какого-то бесноватого Гитлера, захватившего власть. А потом дядя Тарас сказал очень понятно: «Есть на свете Москва!»

Вечером, когда пришла с работы Ганнуся, а тётя Марина с мамой ушли узнавать насчёт подённой работы для мамы, да и дядя Тарас тоже куда-то ушёл, Петрик спросил:

— Ганнуся, фашисты — это собаки? Они такие, как бульдог «Танго» из четырнадцатой квартиры или ещё пострашнее?

— Тсс, тихо, — цыкнула Ганнуся, при этом сильно дёрнув Петрика за рукав рубашки. — Ты это где слыхал, дурак? Не твоего это ума дело… нельзя так говорить, слышишь?