Чтение онлайн

Петрик терпеливо прождал мать около трёх часов, а потом вдруг его охватила такая тревога, что он решил сейчас же бежать в мастерские к отцу и узнать, почему мама так долго не возвращается.

Василько отговаривал. Он был свидетелем того, как Дарина ругала Петрика за самовольный уход из дому и не забыл её угрозу. «Ещё раз выскочи на улицу без спросу, ни один твой дружок порога сюда не переступит!»

— Ну, пойдёшь?

— Уйдём, а Ганя нагрянет, — нашёл отговорку Василько.

— Нагрянет! Не видал, что ли, сколько опять раненых в госпиталь привезли?

— Видал, — вздохнул Василько.

— Всех раненых отсюда вакуируют.

— Знаю.

— И Стефа хочет с госпиталем вакуироваться, — помимо воли дрогнул голос Петрика.

— Скажешь! Так её дедушка и пустит. Это она только хвастает… перед Юрой, для форсу…

— Не смей про Стефу так говорить! — по-детски упрямо и гордо крикнул Петрик.

— Гляньте на него… Тоже мне граф Монте-Кристо выискался!

Петрик сильно покраснел. Стиснув зубы, молчал, боясь выдать свою тайну.

— Я маме записку оставлю, — стараясь скрыть смущение, наклонился Петрик над тетрадкой.

И он написал: «Мама! Ты не волновайся. Я с Васильком пошли тебя искать.

Петрик».

— Ошибка, — заметил Василько.

— Где? Где ошибка?

— А вот, «не волновайся». Надо писать — не волнуйся.

Петрик густо зачеркнул ошибку и написал правильно.

Запирая дверь, Петрик не забыл поглядеть по сторонам, чтобы никто не видел, куда он прячет ключ, затем быстро нагнулся и положил ключ в условленное место — под вторую ступеньку каменного порожка.

В эти тревожные дни друзья были неразлучны. И не удивительно, что стоило Петрику и Васильку выйти за ворота, а Олесь тут как тут!

— В пещеру? — спросил он.

— На вокзал до татка. Гайда с нами! — предложил Петрик.

— Наш детдом завтра эвакуируют куда-то, — таинственно сообщил Олесь. — А я убежал… Хочу к деду на Майданские Ставки…

Они спускались безлюдным Стрелецким парком. Ветер лениво колыхал листву клёнов. Отсюда в просветах серебристых яворов и лип хорошо был виден Львов, казалось, тихо дремавший в котловине. Петрик даже подумал: «Может, и войны уже нет…»

Друзья сворачивали на Кармелитскую улицу, когда из-за чугунной ограды костёла францисканов вышел монах. Он метнул враждебный взгляд на Петрика, который впился в него глазами, и быстро пошёл по направлению к Курковой улице.

— Глянь, глянь, — схватил Олесь Петрика за руку, — монах, а сапоги на нём чисто военные.

— О, видишь… — прошептал Василько.

В это мгновение монах оглянулся. В его руке блеснул пистолет. Он целился в Петрика.

— Парашютист! — крикнул Юра, каким-то чудом оказавшийся возле мальчиков. И от этого крика их, как пушинки, разметало в разные стороны.

«Монах» выстрелил. Пуля просвистела над головой упавшего навзничь Петрика.

Из парадного выскочили двое с винтовками в руках.

— Стой! Руки вверх! — приказал человек с орденом. — Стой!

«Монах» ещё раз выстрелил в Петрика и опять не попал.

Мальчики приникли к стволам каштанов и замерли ни живы ни мертвы.

Из уст «монаха» сорвалось проклятье на немецком языке. Он метнулся за угол, пересёк дорогу и скрылся за воротами Стрелецкого парка.

— В кого стрелял? — тяжело дыша, спросил Юру подбежавший человек с орденом.

— Вот… В этого хлопчика.

— Ты того мерзавца прежде когда-нибудь видел?

Как Петрик мог так долго, так непростительно долго не вспомнить, кто этот человек…

— Ох, дядя… Так это же бывший узник из Берёзы Картузской! Монтёр…

— С ума ты спятил! — рассердился Юра.

— А сапоги на нём чисто военные, святой истинный крест, — закрестился Василько.

— Может уйти, гад, через Высокий Замок! — досадно крикнул парень в гимнастёрке. — Я буду его преследовать, а вы — бегите в обход по Театинской…

Он забежал в парк, а человек с орденом повернул в другую сторону, причём теперь уже к нему присоединился ещё один милиционер.

— С чего ты взял, Петрик, что этот монах и Мартын Ткачук…

— Это дядька из бара «Тибор»! — в смятении заговорил Петрик. — Я тогда позабыл… Бежим до моего татка…

— И что ты такое плетёшь? — растерянно развёл руками Юра.

— Я вспомнил…

— Что ты вспомнил?

— Тогда он был… ну, поляк, такой… с усиками… Выспрашивал: «где отец?» А когда уже до нас с татком пришёл… так он был украинец! Вот через это я его и не признал… И Владека он хотел там… в баре «Тибор» застрелить!..

— Ясно… боится, что ты его разоблачишь!

— Во, во!

— Да, но почему его так уважает твой батько? — заколебался Юра. — И… человек действительно томился в Берёзе за революционную деятельность. Не приди Красная Армия, он погиб бы вместе с другими березняками…

— Он, это он… дядька из бара «Тибор», — упрямо твердил Петрик. — Вот, честное пионерское! — вдруг страстно поклялся Петрик, привычным движением руки отводя с бледного лба прядку светлых волос.

— Не пионер, а даёт честное пионерское, — возмутился Василько.

— А ты помалкивай! — сверкнул на него глазами Олесь.

Юра, словно поняв что-то очень важное, решительно потребовал.

— Веди меня к твоему отцу!

— Хорошо, — обрадовался Петрик. — Бежим!

И мальчики побежали, едва успевая за торопливо шагающим Юрой.

Когда они спустились в центр города, Юре стало ясно, что опасность не только не миновала, а неотвратимо приближается.

Дымились руины кино «Палас». На панели, ещё совсем недавно подметённой до блеска, валялись осколки стекла, кирпичи, огрызки недоспевшей кукурузы, пучки соломы.

С визгом опускались жалюзи магазинов. По площади, где стоит памятник Мицкевичу, пробегали люди, с опаской поглядывая на небо, где предательски клубились белые облака. Оттуда каждую минуту могли вынырнуть немецкие бомбардировщики.

— Душно, — пожаловался Олесь.

— А как им? — показал глазами Юра на детей, которые тряслись на возах. Встрёпанные, заспанные, они сидели на узлах из одеял, в зимних пальто.