Тайна Высокого Замка
Шрифт:
— У нас тут и платья и ботинки — всё сами ребята шьют. Во, гляди на мне ботинки — это мне пошили хлопцы из старшей группы…
Олесь показал друзьям спальни. В каждой из них ровненько, как по линеечке, стояло по пять-шесть никелированных кроваток с одинаковыми голубыми покрывалами. На окнах — вазоны с цветами, на стенах — хорошие картины в багетовых рамах.
— Хорошо тут. Скажешь нет? — шепнул Василько Петрику.
— Ещё бы!
Из окна, охваченная пламенеющим закатом, совсем близко виднелась Песчаная гора. На склоне её бегали две девочки в пёстрых платьях. Около них паслась коза.
До мальчиков донеслись рукоплескания.
— Уже началось! — спохватился Олесь.
И они, перепрыгивая через ступеньки, побежали по лестнице вниз.
В зале было полно. Кое-кто из мальчуганов даже примостился на подоконниках.
Среди одинаково одетых гости выделялись. И Петрик сразу увидел отца, сидящего рядом с монтёром, которого встретил сегодня утром на Замковой улице.
— Гляди, вон Стефа, — шепнул Олесь, показывая глазами на первые ряды.
Ганя, Стефа и Юра сидели рядышком. Но мальчики к ним не подошли, а остались стоять у входных дверей.
Никогда в своей жизни Петрик и Василько не видели представление кукол.
Когда закрылся занавес, Петрик, Василько и Олесь хлопали до боли в ладошах.
После пьесы на сцену вышел мальчик и продекламировал стихотворение. Вслед за ним выбежало несколько пар танцоров в украинских костюмах. Они закружились в весёлом гопаке. Потом маленькая девочка спела трогательную колыбельную песенку, держа в руках куклу. Но вот высокая женщина с пышной причёской объявила, что их гость прочтёт стихотворение великого немецкого поэта Генриха Гейне.
На сцену вышел Юра.
Нахохлившись, Мартын Ткачук, поглядывая на Ковальчука, пробурчал:
— Гейне… А не лучше бы Тараса Шевченко?
Нет, Юра не принял позу, выставив одну ногу вперёд, как это сделал до него мальчик, читая поэму. Слегка волнуясь, чуть срывающимся голосом он негромко начал:
Как часовой, на рубеже свободы Лицом к врагу стоял я тридцать лет Я знал, что здесь мои промчатся годы, И я не ждал ни славы, ни побед…— Юра читает моё любимое… — шепнула Стефа на ухо Гане. А мальчик продолжал гневно и гордо:
Порой от страха сердце холодело (Ничего, не страшно только дураку!). Для бодрости высвистывал я смело Сатиры злой звенящую строку. Ружьё в руке, всегда на страже ухо. Кто б ни был враг — ему один конец! Вогнал я многим в мерзостное брюхо Мой раскалённый, мстительный свинец…— Ничего не скажешь, здорово читает, — похвально отозвался Мартын Ткачук.
— Тихо, друже, — сжал руку своему соседу Ковальчук. — Мешаешь хлопцу.
В голосе Юры теперь уже слышалась и горечь, и мужество, подобное набату, зовущему на подвиг.
Но что таить! И враг стрелял порою Без промаха, — забыл я ранам счёт. Теперь — я все равно не скрою, Слабеет тело, кровь моя течёт… Свободен пост! Моё слабеет тело… Один упал — другой сменил бойца! Я не сдаюсь! Ещё оружье цело, И только жизнь иссякла до конца.Юре долго-долго аплодировали.
Какой-то малыш — о, да это ж Ивасик, братишка Олеся! — вышел на сцену и, едва удерживая в руках большой букет, передал Юре. После этого малыш с достоинством поклонился публике и важно зашагал за кулисы.
Это всех очень рассмешило. Ему тоже принялись аплодировать.
Женщина в вышитом платье объявила, что Стефа Квитко исполнит на рояле вальс композитора Шопена.
В зале захлопали в ладоши. Олесь взглянул на Петрика и увидел, что тот отчаянно кусает губы.
Петрик действительно волновался. Он никогда ещё не слышал, как она играет. А вдруг забудет, что надо играть? Засмеют…
Стефа в белом платье с оборочками легко поднялась по лестнице на сцену, улыбнулась и уверенно села на круглый стул у рояля, положив руки на клавиши.
Сначала она играла тихо, плавно, словно с грустью о чём-то рассказывала, а потом вдруг неожиданно по залу рассыпалась звонкая трель.
Петрик не представлял себе, что так красиво можно играть.
Стефа ещё сидела за роялем, когда на сцену вышла та маленькая девочка, что в начале концерта пела колыбельную песню, и подала исполнительнице букет гвоздик.
Можно было подумать, что это Петрику подарили цветы, так он сиял от радости.
Все громко хлопали в ладоши, но громче всех, разумеется, аплодировал Петрик.
По дороге домой Стефа попросила Петрика нести цветы. И он их нёс, как бесценный клад. Несколько гвоздик Стефа подарила Петрику, прощаясь с Ковальчуками около старинной пороховницы.
Прибежав домой, Петрик поставил цветы в свою кружечку, из которой пил чай. Дарина только плечами пожала. Прежде она что-то не замечала за сыном такого пристрастия к цветам.
Никто не видел (разве только звёзды видели?), как Петрик перед сном поцеловал гвоздики и чуть слышно прошептал: «Стефа».
Проснулся Петрик от сильного взрыва. В этот же миг дом сильно потрясло, что-то близко рухнуло. Было темно и жутко.
— Мама, что это? — спросонья крикнула Ганя.
— Одевайся, доню.
К Петрику подошёл отец.
— Одевайся, сынку, быстро!
Далёкие взрывы рвали ночную тишину.
Петрик торопливо застёгивал сандалии.
— Тату, почему стреляют?
— Ещё не знаю, сынку… — ответил Ковальчук, что-то торопливо доставая из сундука.
— Дарцю, — хрипло сказал Ковальчук. — Дома находиться опасно, видишь — бомбят… Забеги к соседям… Ступайте на Княжью гору. Ждите там до утра. Ворочусь, найду вас.
— Можно в нашу пещеру, — поспешно сказал Петрик. — Юра тоже так захочет…
— Идите, — согласился Ковальчук и побежал в сторону станции Подзамче, где горел нефтеперегонный завод.
Большие пожарища освещали город. Горели дома в районе главного вокзала и в других концах города. На горе же царила такая густая тьма, что вскоре по острой, саднящей боли Петрик почувствовал — у него изодрана о ветки шиповника не только рубашка.