Чтение онлайн

– Спаси вас господь! – елейно начал старший. – Мы рады разделить ваше семейное счастье по случаю возвращения блудного сына.

Сирано нахмурился:

– Как вы об этом пронюхали, отец мой?

Младший монах поморщился и произнес укоризненным басом:

– Не следует говорить так о слугах господних, достойный Сирано де Бержерак. Мы с отцом Максимилианом, в отличие от меня, старшим, давно ждем вашего возвращения, о чем нам поведал наш послушник.

– Надеюсь, отцы мои Максимилианы, вы не причисляете безмерное удивление к числу смертных грехов?

– Все безмерное грешно, сын мой, – тоненьким голосом отозвался отец Максимилиан-старший. – Боюсь лишь, что у вас других грехов без меры.

– Тогда, чтобы умерить этот мой «грех удивления», признайтесь, отцы мои Максимилианы, что за причина заставила вас так жадно ждать моего возвращения из дальних стран?

– Говорить об ожидании, к тому же жадном, неуместно, – назидательно поднял палец казначей монастыря, – ибо монастырь наш заинтересован, господин Сирано де Бержерак, чтобы все наследники вашего почившего отца, да примет господь его душу, были в сборе при разделе наследства.

– Наследство? А какое отношение вы к нему имеете?

– Прямое, – гулким басом вставил теперь младший монах, – ибо монастырь наш, причисленный к ордену Иисуса нашего Христа, представляет усопшего в его стенах и постригшегося там Жозефа Сирано де Бержерака.

– Мы пришли с миром от имени нашего ордена, господин Савиньон. Мы не хотим доводить дело до рассмотрения в парламенте, – елейно продолжал старший иезуит. – Это будет слишком обременительно для вас. Знаете, какие эти судейские! Им все время надо платить!

– Какое дело? До какого разбирательства в парламенте?

– Мы уповаем, – еще более тоненьким голосом заговорил казначей, – что вы в благости господней, печалясь о потере старшего брата, отдадите монастырю св. Иеронима всю долю братского наследства. Мы уже говорили с вашей почтенной матушкой, но она убедила нас подождать вашего возвращения, и вы видите, мы, как служители господни, пошли ей навстречу, зная о ее безутешном горе.

– Вы, иезуиты, претендуете на наследство человека, умершего раньше отца? – еле сдерживаясь, произнес Савиньон.

– Для вас, господин де Бержерак, если вы достаточно благочестивы и, надеемся, отреклись от былого вольнодумства, брат ваш всегда должен жить в вашей памяти. И вам надлежит, – поучал старший монах, – делиться с ним всем своим достоянием, как с живым, ибо он жив в думах монастыря, коему завещано представлять его и после кончины.

– Слушайте, вы, разбойники в рясах! Не думайте, что, запугав мою покорную мать зловещей тенью своего ордена, вы сможете в моем присутствии грабить ее семью!

– Ваш жалкий вид, почтенный господин де Бержерак, – ехидно заметил Максимилиан-старший, – не говорит в пользу того, что господь бог благоволит к вам и простил ваши прегрешения. И потому пристало ли вам, вольнодумцу и противнику церкви, после ниспосланного вам наказания так говорить с ее служителями?

– Вон отсюда! – заревел Савиньон. – Я дал клятву не вынимать шпагу из ножен, но я расправлюсь с вами обоими шпагой в ножнах, уподобив ее палке! Вон отсюда! Или вы забыли, как я угостил монастырских крыс у костра близ Нельской башни?

Монахи в страхе вскочили, подбирая сутаны. Вид разгневанного скелета был ужасен, им на миг показалось, что это выходец с того света грозит им.

– Знайте, жадные стервятники, прижившиеся под церковной крышей, что никогда вам не видать ни одного отцовского пистоля. А вот мой пистолет вы можете узреть, благо клятва моя распространяется лишь на шпагу, а не на пистолеты!

Жадные «монастырские крысы», бормоча проклятия и грозя гневом ордена Иисуса, поспешили убраться из дома де Бержераков.

Савиньон Сирано де Бержерак, оправившийся заботами матери от пагубных последствий лечения н уж не столь похожий на живого мертвеца, даже снова с густой шевелюрой, правда, принадлежащей теперь парику, какие стали входить в моду после полысения Людовика XIII, появился в так знакомом ему трактире Латинского квартала.

Дубовая стойка и за ней все тот же, казалось, нестареющий трактирщик в заношенном белом переднике, с тараканьими усами на длинном, как перевернутая бутылка, лице; грубо сколоченные из досок столы и такие же скамьи при них; шумные посетители, преимущественно студенты, художники, поэты.

Сирано невольно передернул плечами. Волна пережитого накатилась на него. Но он пересилил себя. Нет! Не для того он явился сюда, чтобы снова впасть в отчаянье! Он не просто член общества доброносцев, он еще и человек, побывавший (во сне ли, наяву ли!) на Солярии, познав там иной мир, могущий послужить примером людям, и жизнь его отныне должна быть посвящена выполнению долга, завещанного незабвенным учителем, Демонием – Тристаном!

Сирано привычно тряхнул кудрями (на этот раз парика!), оглядывая помещение.

Кисло пахло пролитым вином и дешевой кухней. Кто-то из посетителей читал стихи или пел, кто-то спорил, а то и просто горланил.

Сирано сел за свободный столик и заказал вина. Официант в кожаном переднике, ловкий малый с наглыми глазами, плавным картинным движением поставил перед ним кувшин вина и, как было заказано, две кружки, очевидно, еще для одного посетителя.

А вот и он – старый приятель Савиньона Жан Поклен, взявший себе сценическое имя Мольера. Войдя в трактир, он печальными глазами искал Сирано.

Этот взор как-то не вязался с элегантной видной фигурой человека со свободными манерами, присущими странствующему актеру, способному играть сегодня разбойника, а завтра вельможу или коронованную особу.

Мольер увидел Сирано и подошел к нему. Они обнялись и сели за стол.

Сирано внимательно оглядывал былого соученика по приватным лекциям гонимого иезуитами профессора Гассенди.

– Я думал, ты веселее, – заметил он.

– Я веселю других своей печалью, – ответил Мольер.