Чтение онлайн

– Печалью?

– Да, грущу о судьбах горестных людей! Но не во мне дело.

– Начнем с тебя, поскольку успех мной задуманного зависит от благополучия твоего.

Мольер пожал плечами:

– Играю, как комедиант, пишу комедии, как поэт, а вернее, как живописец с окружающей меня натуры.

– Как? Без греческих богов, без римских матрон? Без всем знакомых масок?

– Стремлюсь не просто смешить людей, а выставляю на посмешище их пороки. Ведь люди готовы прослыть скорее дурными, чем казаться смешными.

– Согласен с тобой, Жан, и сам готов идти таким путем.

– Я помню, как ты высмеял в своей юношеской комедии педантов, уродовавших воспитанием молодых людей.

– Меня освистали церковные приспешники.

– Церковь – это крепость зла. Ее не просто взять штурмом, Я в своей комедии о лицемерах принужден прикрыться поклоном в сторону «монарха – врага обмана!». Как не быть мне печальным, веселя других, если я предвижу, что попы постараются лишить меня даже гроба. Ведь нас, актеров, как бы ни был популярен театр во Франции, не считают за людей и хоронить готовы как собак.

– Но окружают вниманием даже при дворе.

– Вниманием, а не уважением. Что я для них, для знатных? Мольер? Сын придворного камердинера Поклена? Не граф и не маркиз, способный становиться ими лишь на сцене!

– Чтобы они увидели в тебе самих себя.

– Нет! Только не себя! Скорее своего соседа по театральному креслу, чтоб посмеяться вдоволь над ним, по никак не над собой! Однако перейдем к тебе. Ты пострадал от медицины?

– Пожалуй, да.

– Они у меня на прицеле, невежественные каннибалы, именуемые лекарями, первые помощники смерти! Они даже не знают строения человеческого организма. Попы запрещают им резать трупы, и врачам достаются или казненные, или покойники, похищенные с кладбищ. Немудрено, что студентов-медиков вместо понятий о человеческом теле учат проведению диспутов о том, сколько раз в месяц полезно напиваться до скотского состояния.

– Ты зол на лекарей?

– Не больше, чем на других невежд.

– Как раз на них я и хочу обрушиться, но не комедией на этот раз, а трагедией, поставить которую в театре и прошу тебя помочь.

– Трагедией? Вот как? Я знаю твои ядовитые памфлеты и ждал от тебя чего-нибудь в этом роде. Хочешь трагедией высмеивать невежд?

– Нет! Показывать их во весь их «исторический рост»!

– История?

– Да, столетняя – «Смерть Агриппы».

– Этого чародея, колдуна, как принято считать?

– Ученого, еще в прошлом веке поднявшегося выше всех, осмелившегося признать за женщиной права, равные мужским, получившего в своих колбах вещества, никому дотоле не неизвестные!

– Но не золото же!

– Он получил нечто более ценное, заложив основы науки будущего, которая в грядущем перевернет весь мир!

– Ты замахнулся на невежество, но средоточие его – все та же церковь. Берегись!

– Прямо я ее не затрону. Мой Агриппа, правда, преследуемый монахами, светлый гуманист Корнелиус-Генрих Неттесгеймский, профессор, врач, философ, потрясший всех трактатом «о недостоверности и тщете наук»!

– Он отрицал науки?

– Нет! Лжемудрецов, которые считают, что то, чего они не знают, существовать не может! И будто не результат опыта достоверен, а лишь мнение авторитета! Вот это я и покажу со сцены, чтоб у людей сердца заныли!

– Браво! Но, берясь за трагедию, ты вступаешь в соперничество с самим Корнелем.

– Сирано, как ты знаешь, не страшился никого! Предвидя критику адептов, я заранее парирую возможные удары, соблюдая все три единства: места, действия и времени, уложив все события в двадцать четыре часа.

– Твоей трагедии не хватает еще одного единства.

– Какого?

– Денег. Без них, мой друг, трагедию не поставишь.

– У меня есть меценат, герцог д’Ашперон. Он обещал помочь.

– Тогда другое дело! Но ты откройся мне. Когда я обличаю пороки, я их вижу вокруг. А ты? Веришь ли ты, подобно своему герою, в «недостоверность и тщету наук»?

– Еще бы! – усмехнулся Сирано, подумав о Солярии и той высоте знаний, с которой современные ему научные взгляды кажутся непроходимым невежеством. Сирано было нелегко выбрать способ осуждения этого невежества, полня заветы Тристана.

– Так ты веришь утверждению Агриппы? – спрашивал Мольер.

– Верить можно в бога, что я предоставляю делать попам и их прихожанам. Я же – знаю! Знаю, почему Агриппа был на голову выше всех знатоков знаний.

– Знатоков знаний? – удивился Мольер. – Как ты странно сказал!

Сирано спохватился. Довеем не нужно упоминать на Земле понятия, принятые на Солярии. Тристан не одобрил бы этого.

– Итак, дружище, решено! Пусть герцог д’Ашперон поможет золотом, которое, к сожалению, не успел сделать Агриппа, а театр я беру на себя. Горе невеждам! Передай мне рукопись трагедии.

– Она со мной.

– Тем лучше. Можно сразу начать репетиции. Лишь бы твои памфлеты из «Мазаринады» не помешали нам!

История знает о хитроумном политическом ходе кардинала Мазарини, решившего превратить вчерашних враждебных фрондеров в раболепствующих придворных.

И ради этого от имени молодого короля посыпались прощения и помилования. Даже кардинал Риц был прощен и вернулся во Францию из Италии, куда бежал из тюрьмы, и в качестве частного лица занялся мемуарами. Вернулся и прощенный принц Конде, став при дворе короля Людовика XIV наиболее рьяным блюстителем, казалось бы, доведенного до абсурда этикета, однако продуманно направленного на возвеличивание будущего «короля-солнца», подчеркивая его абсолютную и непререкаемую власть.

Впрочем, реальная власть по-прежнему была сосредоточена в руках кардинала Мазарини, Людовик же XIV, регулярно посещавший своего кардинала-наставника, не решался вызывать его к себе, и не обижался, когда Мазарини после визитов короля даже не провожал его до лестницы. Школа «жесткого табурета», научившая Людовика XIV властвовать, сказалась. И до конца дней кардинала Мазарини король вел себя как его ученик, не пожелавший потом заменить своего умершего первого министра никем и сам взявшийся выполнять его обязанности, впрочем, не слишком горюя о потере.

Но переманивание бывших фрондеров в королевский дворец в пору строительства Версаля, которому предстояло стать примером подлинно королевской роскоши для всей Европы, способствовало тому, чтобы трагедия Сирано де Бержерака «Смерть Агриппы» была поставлена в театре, которым увлекалась тогда вся знать Парижа.

Сирано де Бержерак непривычно волновался, ожидая последней репетиции перед премьерой.

Он пригласил друзей, которые помнили его.

Он рассчитывал на успех, ибо театральные знатоки не скупились на похвалы.