Чтение онлайн

Я было устыдилась — ненадолго, — что пряталась от Магнуса, но это чувство было тотчас же смыто целой волной эмоций. До этого момента — как я вдруг осознала — я никогда по-настоящему не верила, что счастливый день когда-нибудь наступит, но теперь я даже позволила себе надеяться, что Эдуард прав насчет моей матери. Празднование радостной новости в этот вечер потребовало нескольких бутылок шампанского, за которым мы все засиделись допоздна, и, когда я наконец улеглась в постель, я долго лежала без сна, чувствуя себя совершенно счастливой, пока — когда уже занималась заря — усталость не взяла надо мною верх.

Вероятно, виною тому было шампанское или гнетущий и вовсе не подобающий сезону зной, во всяком случае проснулась я очень поздно, с ощущением подступающей головной боли, которая, несмотря на все мои старания ее утихомирить, становилась все сильнее. Влажность воздуха казалась совершенно необычайной: Джордж, вернувшийся из деревни, сказал, что никто ничего подобного не упомнит, а Эдуард высказал уверенность, что нам всем было бы прохладнее в турецкой бане. Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, тяжелые, серые, неподвижные тучи висели низко над головой, час от часу становясь все темнее. К трем часам дня у меня возникло ощущение, будто в мои виски впиваются стальные клещи, и я поняла, что мне необходимо уйти к себе.

Прошло сколько-то — не могу сказать сколько — времени, и боль стала постепенно отступать. Я была уже посредине какого-то сновидения, необратимо исчезнувшего из памяти, когда меня разбудила ослепительная вспышка молнии, осветившая всю комнату даже сквозь задернутые занавеси; за нею через несколько секунд последовали оглушающие раскаты грома, грохотавшего над домом так, что дом сотрясался до самого фундамента, и отдававшегося эхом со всех сторон. Еще несколько секунд, и я услышала сильный порыв ветра, перестук дождевых капель на оконном стекле, а затем — рев ливня, обрушившегося на гравий под окнами.

Головная боль прошла; я ощупью подошла к двери и, открыв ее, обнаружила, что лампы в коридоре зажжены и что уже почти половина девятого. Я сбежала вниз по лестнице, чтобы побыть вместе со всеми, и застала Джорджа и Аду стоящими у окна в гостиной. По лицу Ады я поняла, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, куда ушел Эдуард.

— Он ушел вскоре после того, как ты поднялась к себе. Я ему говорила, что ты будешь ужасно волноваться, но он и слушать не хотел. Только сказал, что надеется — ты проспишь до самого утра, а к этому времени он уже успеет вернуться.

— Во всяком случае, — сказал Джордж, — он должен был дойти до Холла задолго до начала грозы: при его темпе ходьбы он мог добраться до места к половине шестого. Так что он успел найти себе укрытие. Постарайся не…

Последние слова Джорджа потонули в ослепительной вспышке молнии и ударе грома прямо над нашей крышей, после чего молнии продолжали вспыхивать беспрерывно, один зубчатый зигзаг за другим, и сопровождались таким грохотом, что казалось, в любой момент крыша не выдержит и провалится. На долгие минуты разговор стал невозможен, пока молнии постепенно не стихли вдали, пока не улегся ветер и не стал слышен лишь неумолкающий шум проливного дождя за окнами.

Ночь тянулась невообразимо долго. Я снова сошла вниз, как только рассвело; дождь перестал, прохладный и влажный воздух нес с собой запахи побитой листвы и поломанных ветвей. Весь сад был завален мусором — от промокших листьев и небольших веток до крупных ветвей и сучьев, а по траве разлились лужи воды.

Вскоре вслед за мной вышел и Джордж, одетый в непромокаемый плащ и зюйдвестку.

— Я съезжу за ним в Холл, — сказал он. — Чтобы ему не пришлось пешком идти обратно.

— Я поеду с вами, — сказала я.

— Нет, тебе надо остаться дома — вдруг мы с ним разминемся по дороге.

Через пятнадцать минут он уехал. Спустилась вниз Ада, изо всех сил стараясь казаться веселой и ничем не обеспокоенной, но по ее бледному лицу я могла понять, что она тоже не спала. Часы пробили шесть раз, потом семь, потом восемь; в девять я уже больше не могла выносить ожидания и сказала, что пойду к деревне. Но не успела дойти даже до церкви, как услышала приближающийся стук копыт, и двуколка Джорджа, преодолев подъем, стала спускаться с холма по направлению ко мне. Пассажира с ним не было, и, лишь взглянув на его лицо, я поняла, что надежды нет.

Через три дня Эдуард упокоился на погосте храма Св. Марии. Джордж нашел его лежащим у подножия стены, как раз под кабелем, что соединял громоотводы с землей. Сумка Эдуарда с этюдником и другими необходимыми художнику принадлежностями была повешена у него на шее; похоже было, что он попытался взобраться по кабелю наверх еще до начала грозы, упал и разбился насмерть. Однако никто так и не смог сказать, зачем он это сделал. Эдуард не оставил завещания, так что его немногие пожитки, включая и картины, должны были отойти его отцу, которого так потрясла новость о смерти сына, что он даже не смог приехать на похороны.

Недели, что за этим последовали, запомнились мне как темная, иссохшая бездна; я не могла плакать даже у его могилы, и единственным моим желанием было умереть. Несколько раз заезжал к нам Магнус Роксфорд, как и Джон Монтегю, но я отказывалась с ними увидеться. Ада сказала мне, что Джордж писал моей матери, но ответа не получил; объявление о бракосочетании Софи пришло в виде печатной карточки.

Самым тяжким мучением было сознавать, что Эдуард погиб из-за того, что встретил меня. Ада убеждала меня, что каждый, кто потерял жениха или мужа, мог бы сказать то же самое; разумеется, Эдуард не остался бы в Чалфорде, если бы не познакомился со мной, но в этом моей вины не было.

— Дело совсем не в этом, — сказала я наконец в один холодный зимний день. — У меня было предчувствие — видение его смерти… еще до того, как я его впервые встретила.

И я рассказала Аде историю того посещения, полагая, что она в конце концов поймет, как глубока моя вина. Но она никак этого не видела.

— Ты ведь даже поначалу не заметила этого сходства, — сказала она, — до твоего ужасного скандала с матерью; ты была потрясена и расстроена; разумеется, ты не могла не объяснить самым мрачным образом то, что было… всего лишь сном наяву, моя дорогая, и никакого отношения к Эдуарду не имело. Эдуард погиб оттого, что был бесстрашен, бесстрашен до безрассудства, — он просто посмеялся бы над твоим видением, ты же знаешь, что это так и было бы…

— Да, — уныло промолвила я, — но я видела это привидение, и он погиб, и, кто бы что ни говорил, этого уже не изменить.

К этому времени я стала уже обращать какое-то внимание на окружающий меня мир, хотя — если не говорить об Аде и Джордже — мне казалось, что этот мир навсегда лишен света надежды; и, когда несколько дней спустя к нам снова пришел Джон Монтегю, я решила, что могу увидеться с ним, — ведь это ничего не меняет. Когда Ада привела его в гостиную, я увидела, что он одет так, словно у него траур, и спросила — без всякого интереса, — не потерял ли он кого-то из близких? Лицо его, казалось, как-то вытянулось, круги под глазами стали еще темнее.