Чтение онлайн

Чтобы добраться до отвала графитового шлака, мне пришлось перейти множество маленьких ручьев, покрытых снегом, так что, когда я добралась до цели, с правой перчатки стекала ледяная вода, а в левом ботинке хлюпала какая-то коричневая жижа. Но это того стоило: я увидела обещанную дыру в земле, в которую никто не забирался лет сто или даже больше, с того времени, когда иссякли залежи графита. Она не была законсервирована, но лезть туда мне не захотелось. Вход был очень низким — не больше метра в высоту, — очень влажным и вел в горизонтальный туннель. Но когда я кинула туда камень, он гремел так, будто летел в бездонный колодец. Сбоку от шахты расположены две полуразрушенные каменные пещеры. Стоя в одной из них, я пыталась представить, что происходило в этом месте двести пятьдесят лет назад. В XVII и XVIII веках графит стоил сотни тысяч фунтов, и торговля им находилась под протекторатом Казначейства Великобритании: разработки в шахтах велись в обстановке такой секретности, как будто здесь располагались военные базы. Одно время это пустынное место изобиловало тайнами, здесь совершались подвиги и преступления, при том что шахта работала только семь недель в году, чтобы удерживать на высоком уровне стоимость графита на мировом рынке. Вооруженные охранники обычно заставляли рабочих раздеваться в конце каждой смены, чтобы проверить, не пытаются ли те унести ценные самородки. Тонна плюмбаго стоила приблизительно тысячу триста фунтов, и немало людей было готово рискнуть ради таких денег.

Некоторые воры стали легендами еще при жизни. Так некая дамочка, прославившаяся под прозвищем Черная Сэл, была одной из самых многоопытных контрабандисток плюмбаго в Озерном краю, хотя ходят слухи, что ее до смерти затравили волкодавами шахтовладельцы. Или, весьма находчивый Вильям Хетерингтон, который открыл маленькую «медную» шахту в той же горе в 1749 году, из которой секретный проход вел прямо к плюмбаго. Ему повезло — если бы злоумышленника поймали три года спустя, он вряд ли вернулся бы в родные края. В 1751 году произошла особенно жестокая стычка между охранниками и самой отъявленной бандой контрабандистов, которые похищали графита в год на сумму, равную в современном эквиваленте ста пятидесяти тысячам фунтов. На следующий год парламент утвердил закон, по которому всякого, уличенного в хранении незаконного графита, ожидал год каторги или рабство в колониях.

Хотя военная промышленность всегда связана с большими деньгами, некоторые сорта графита использовались исключительно для рисования. Музей Кесвика сообщает о том, что в 1580 году графит местного производства отправили в итальянскую школу искусств Микеланджело (вообще-то Микеланджело умер в 1564 году, но это не помешало школе назваться его именем). Обычно художники оборачивали графит нитками или шерстью, ведь он был чересчур хрупким, чтобы держать его в руках. И вплоть до XVII века никому и в голову не приходило поместить его в полую деревянную палочку. Дело в том, что ко времени наполеоновских войн британская армия использовала для отливки пуль сухой песок, и графит несколько утратил важность. Однако вот парадокс: став более полезным в искусстве, нежели в военном деле, черный графит приводил к конфликтам между Францией и Британией. Это не самый известный эпизод истории, но мне нравится называть его «карандашной войной».

Линии фронта нарисовались, так сказать, в 1794 году, когда француза Николя Конте попросили найти замену английскому карандашу. Изобретатели потратили годы на неизменно провальные попытки положить конец британской монополии на торговлю карандашами, но Конте справился с задачей всего за восемь дней. Он взял низкосортный графит — залежи которого встречаются во Франции — и, придумав способ измельчения его в порошок, смешал с глиной, чтобы готовые карандаши не только проявили себя во всей красе в руках известных французских художников, например портретиста Жака Луи Давида, но также могли иметь различные степени мягкости. По иронии судьбы Конте, в числе изобретений которого были баллоны с горячим воздухом для военной разведки, в лучшем случае остался в памяти потомков как создатель простого карандаша. Хотя, вероятно, ему это польстило бы, ведь до Французской революции 1789 года сам будущий изобретатель занимался рисованием.

Система градаций грифеля появилась позже. Но именно благодаря изобретению Конте мы можем сегодня выбирать карандаши в зависимости от того, сколько глины было использовано при их производстве. В английской традиции эта степень определяется символами Н и В. Н означает твердость, а В — «черноту» карандаша. Более твердые, вплоть до максимума в 9Н, легче стираются. Темные карандаши, особенно 9В, содержат минимум глины и лучше всего подходят для угольных набросков. НВ — золотая середина.

Всего за тридцать лет после изобретения Конте карандашные фабрики открылись по всей Европе. Первая английская фабрика была основана в Камбрии около 1792 года, и ее руководство, должно быть, злилось из-за необходимости закупать сырье в Лондоне, поскольку владельцы шахт поставили условие: весь добытый графит должен проходить через их лондонские торговые дома и затем продаваться на аукционе в первый понедельник каждого месяца.

Следующий неожиданный вызов мировому господству англичан вновь бросили французы, на этот раз в России, неподалеку от ледяной сибирской речки. Дело было так. В 1847 году Жан-Пьер Алибер, французский промышленник, живший в Санкт-Петербурге, искал золото, хотя, скорее, он хотел найти хоть что-нибудь, что могло бы окупить предпринятую им сумасшедшую экспедицию. Мне интересно, что заставило его присмотреться к отшлифованным и округлым черным голышам, намытым вместо золота. Мог ли француз тогда знать, что это редкая порода карбона, и догадываться о цене? Возможно, Алибер узнал его благодаря полузабытым урокам геологии, но мне хочется думать, что тем утром сибирское солнце осветило кромку графита и заблистало на нем, как на драгоценном металле.

Находка определенно внушила незадачливому золотоискателю оптимизм, коль скоро он решился отклониться от первоначального курса на четыреста пятьдесят километров и двигаться по течению реки. Его упорство было вознаграждено. В итоге Алибер открыл богатейшее в мире месторождение графита практически на китайской границе. Английские ученые с тревогой отметили, что этот графит так же хорош, как и их национальная гордость, причем месторождение в Великобритании уже почти полностью выбрано. Французские же ученые пришли к естественному выводу, что он значительно лучше, и американцы с ними согласились.

Внезапно всем понадобились «китайские» карандаши. И нельзя не признать, сколь блестящим оказался, как бы мы сейчас выразились, маркетинговый ход, предпринятый несколькими десятилетиями позднее, когда карандаши, производившиеся в массовом масштабе в Америке, стали красить в желтый цвет. Они копировали цвет имперских мантий маньчжуров, находившихся тогда у власти, и олицетворяли романтику Востока, однако при этом означали, что материал для этих карандашей происходит из знаменитой шахты Алибера, даже если это было не так. Большая часть карандашей, производимых в Соединенных Штатах, до сих пор красят желтой краской, хотя сибирский графит не используется уже многие годы. Алибер все-таки нашел в тот день золотую жилу, пусть и не совсем ту, что искал.

Карандаши — это, конечно, хорошо. Однако наша художница из Коринфа могла и не прельститься ими. Она, как мы знаем, нуждалась не в прибылях, но долговечности рисунка и потому искала скорее хорошие устойчивые чернила, а не стирающиеся уголь или карандаш. Чернила стали бы куда более удачным символом вечной любви и, конечно, пригодились бы для составления писем ее моряку.

Дата изобретения чернил неизвестна, однако ученые сходятся в том, что ко второму тысячелетию до нашей эры они уже были распространены в Китае и Египте (и во множестве окрестных земель). Библейский Иосиф был наместником царя Египта около 1700 года до нашей эры. Он мог справляться с неурожаями и преодолевать другие проблемы лишь с помощью целого штата писцов, составлявших и отправлявших послания, написанные «иератическим» письмом, их доставляла адресатам целая армия гонцов. У каждого египетского чиновника было в распоряжении два вида чернил, красные и черные, которые они держали в горшочках, хранившихся в специальных переносных конторках. Черные чернила готовились из сажи, смешанной с камедью для закрепления их на папирусе.

Китайские чернила, по недоразумению более известные как «индийские», тоже по большей части готовились из сажи. Лучшие сорта получались при сжигании бревен сосны, масла, лаковой смолы или даже винного осадка. Один примечательный древнекитайский документ рассказывает о сотнях масляных ламп из глины, для защиты от сквозняка окруженных бамбуковыми экранами. Каждые полчаса рабочие должны были удалять сажу с воронок ламп с помощью перьев. Когда я впервые услышала об этом, то подумала: вот ведь непыльная работенка. На деле же это была настоящая коптильня для рабочих, на легких которых предательски, незаметно и постепенно, оседал уголь.

Если на влажную бумагу попадали такие чернила, то клякса не растекалась многоцветной паутиной, как это происходит с современными авторучками. На самом деле чернила не должны были растекаться вовсе, коль скоро китайские картины натягивались на свитки посредством их намачивания. В концептуальном отношении важно, что для китайских художников тысячу лет назад черные чернила содержали в себе все краски, подобно тому как в философии дзэн зерно риса заключает в себе весь мир. Классический даосский текст «Дао дэ цзин» предостерегает от разделения мира на пять цветов (черный, белый, желтый, красный и голубой), ибо это «ослепляет глаз» и препятствует истинному восприятию. Наша мысль будет куда более ясной, если вовсе не разделять мир на части.