Чтение онлайн

Старицкий князь не спал. До шатра доносилось легкое потрескивание полыхающего костра, и на душе от того становилось преспокойно. Князь Андрей думал о том, что так же безмятежно ему было в далеком детстве, когда матушка напевала колыбельную. И речь ее в эти часы текла так же плавно, как широкая река, уносящая свои воды в море-океян. Красивые слова обволакивали его теплом, и он погружался в сон вместе со сказкой.

— Господин Андрей Иванович, — сунул в шатер голову подьячий Семен. — Дозволь до твоей милости.

— Проходи. С чем пришел, холоп?

— Я тут перебежчика с пристрастием допросил. Того самого, что ты мне отдал.

— Ну-ну! — Андрей Иванович с сожалением подумал о том, что матушкина колыбельная, подобно спугнутому голубю, улетела ввысь, к небесам, и должно пройти еще немало времени, чтобы она вернулась вновь.

— Тут такое дело, князь. Узнал я, что крамольные грамоты были писаны в воинстве Ивана Овчины, а потом с лихими людьми подброшены в твои полки. Супостаты их читали и других ратников к мятежу склоняли.

— Кого назвал перебежчик?

— Я тут записал, Андрей Иванович, — развернул бумагу подьячий. — Числом их более пятидесяти… Есть среди них десятники и даже два сотника. А еще я и других смутьянов выведал… более ста их, батюшка. Что повелишь делать с этими крамольниками?

Князь Андрей Иванович еще раз вспомнил, как хорошо ему было наедине с матушкиной колыбельной.

— Ничего, — неожиданно ответил старицкий князь.

— Как так? — опешил подьячий.

— А вот так! Не могу же я перебить половину собственного воинства. Дай мне свою писанину, холоп.

— Воля твоя, князь. — Семен протянул список — плод его пыточного действа.

Андрей Иванович развернул донесение, долго читал имена дворян, которых еще сегодняшним вечером считал своими единомышленниками, а потом, скрутив бумагу, поднес ее к полыхающей свече. Толстый лист долго противился пламени: коробился, чернел краями, будто от негодования, но все же вспыхнул синеватым пламенем, озарив углы шатра ярким светом.

— Вот и все, — вздохнул князь Андрей. — Нет списка — нет крамолы. А в полки передай вот что… Каждый волен поступать так, как захочет. Неволить более никого не стану.

— Так, значит, Юрий Оболенский — воевода князя Андрея? — спросила государыня, поглядывая на руки Овчины.

На среднем пальце Ивана Федоровича полыхал крупный красный рубин, и боярин как бы в стеснении прикрыл самоцвет ладонью. Великая княгиня уже ведала о том, что этот перстень Ивану Овчине подарила боярышня из рода Нарышкиных, которую князь брал с собой на дачу. Елена Васильевна в душе изрядно мучилась, представляя себе, как эти руки прошлой ночью ласкали плоть девицы Нарышкиной, и, возможно, куда более горячо, чем тело великой княгини.

— Да, матушка, — отвечал Овчина.

Конюший сидел на лавке, обитой мягкой парчой. Государыня утопала в глубоком кресле. На ней была цветастая сорочка из шелка, волосы спрятаны под желтым убрусом. Иван Овчина видел, что Елена Васильевна сердита, но не догадывался о причине ее неудовольствия.

— Ты глаголил, что он хороший воевода?

— Так. С ливонцами воевал, поляков бил, а однажды барона немецкого пленил.

— Теперь я хочу, чтобы пленил он своего хозяина, старицкого князя, и приволок его в Москву в железах!

— Как велишь, матушка, так и будет.

— А теперь ступай!

Иван Овчина поднялся.

— И еще вот что… Ванюша. — Конюший глянул на государыню — теперь она выглядела ласковой и мягкой. — Боярышню эту, Нарышкину Клавдию, свези в монастырь сам… Не хочу ее более во дворце видеть.

Иван Федорович почувствовал, как у него запершило в горле.

— Сделаю, как велишь, Елена Васильевна. — И, не оборачиваясь, Овчина вышел из горницы.

В сенях стояла огромная кадка с пивом. Иван снял со стены глубокий ковш и черпнул им у самого дна.

Князь Юрий принадлежал к сильному роду Оболенских-Пенинских, которые состояли в родстве едва ли не со всеми Рюриковичами. В каждом боярском дворе Юрий Андреевич имел по куму, а прочих двоюродных и вовсе было не сосчитать. И когда все Оболенские собирались вместе на какое-либо торжество, то напоминали дружину, которая по численности могла потягаться даже с московскими полками. Не обходился такой праздник без знатного мордобития, и ежели было выбито менее двух десятков зубов, то веселье считалось неудачным.

В старину особенно отличался на таких забавах Оболенский Гаврила, и ежели он начинал сердиться, то с его губ слетала пена, словно у пятигодовалого бычка. Отсюда и прозвали князя Гаврилу Оболенского — Пенинским. Однако отпрыски не стыдились своего предка и произносили прозвище Пенинский так же громогласно, как немецкие рыцари многовековой славный титул.

Уже не одно поколение Оболенских-Пенинских служило московскому двору. И всякий знал, что своей преданностью они не уступят псам, стерегущим господское стадо.

Таков был и Юрий Андреевич.

Узнав о побеге старицкого князя, Оболенский-Пенинский стал молиться о спасении своего господина, свято веря, что добрая молитва крепче бранного подвига.

Овчина-Оболенский застал князя Юрия стоящим на коленях и рьяно отбивающим поклоны.

— Вижу, грешен ты, князь, коли лоб до крови избил, — усмехнулся Иван Федорович.

Юрий Андреевич поднялся молчком, запрятал под кафтан спасительный крест и глянул хмуро на нежданного гостя.

— Чего хотел, боярин?

— Ого! Неласково ты меня встречаешь, князь. А может, зло на меня держишь? Так скажи!

— От молитвы оторвал… Не люблю я этого.

— Будет тебе время помолиться, — примиряюще продолжал Иван Овчина. — Государыня тебя в Коломну посылает. А дорога туда неблизкая. Вот потешишь раскаяниями душу.

— Это за что же мне такая опала, что государыня со своих глаз отправляет?

— Не опала это, Юрий Андреевич, а честь великая. Государыня тебя на мятежного старицкого князя посылает. В Коломну с отрядом боярских детей пойдешь. Там совокупишься с воеводами из Мурома и Ростова Великого, а уже затем на супостата двинешь. А я же за вами следом.