Чтение онлайн

Кульминационным моментом гонений на идишистскую культуру стал арест ее признанного авторитета Литвакова. На долю этого прекрасно образованного человека (обучался в Сорбоннском университете) выпала сложная и насыщенная трагическими событиями судьба. Порвав в 17 лет с традиционной религией, он в конце 90-х годов XIX в. стал приверженцем так называемого духовного сионизма Ахад Гаама, потом, примкнув к сионистам-социалистам, объединил часть этого движения в основанную им партию «Ферейникте», от которой в 1917 году вошел в украинскую Центральную раду. В 1919 году, возглавляя левое крыло этой партии, Литваков вступил в Комбунд, а через два года — в РКП(б). Связав свою судьбу с большевиками, он вскоре стал ответственным редактором газеты «Дер эмес» (идишистского аналога «Правды») и пребывал на этом посту с небольшим перерывом [333] вплоть до ареста 14 октября 1937 г. На Лубянке ему инкриминировали проведение вредительской работы в печати и участие начиная с 1933 года в контрреволюционной троцкистской террористической организации, в которую он якобы был завербован деканом исторического факультета Московского университета Г.С. Фридляндом (арестован в мае 1936 г.). Но главным пунктом выдвинутого против Литвакова обвинения стало приписанное ему руководство террористической группой в Минске, в которую по воле следствия были включены такие известные белорусские еврейские литераторы, как Я.А. Бронштейн, Х.М. Дунец и М.С. Кульбак. Примечательно, что все они до ареста были ярыми литературными противниками Литвакова, причем первые двое критиковали его с левацких, «белорапповских» позиций, а последний, будучи так называемым «попутчиком», с «право-оппортунистических». Используя эти межличностные противоречия, следствие надеялось быстро получить обличавшие Литвакова показания и не ошиблось в своих расчетах. Однако это не спасло тех, кто вынужден был оговорить своего коллегу.

В конце 1937 года расстреляли Дунца. Этот бывший член партии сионистов-социалистов (с 1913 по 1920 г.) в 20-е и первой половине 30-х годов успел поработать главным редактором минской еврейской газеты «Октябер», заместителем наркома БССР по просвещению и начальником Главискусства республики. В начале 1935 года его исключили из партии «за протаскивание в печати троцкистско-зиновьевской контрабанды» и буржуазный национализм, потом, вплоть до ареста, он состоял в рядовой должности культработника на станкоинструментальном заводе им. Кирова в Минске.

Вслед за Дунцом отправили на тот свет и теоретика еврейской пролетарской литературы Бронштейна. Несколько иной конец был уготован его литературному антиподу Кульбаку. Еще осенью 1936 года казалось, что судьба улыбается ему. Тогда в Московском государственном еврейском театре с триумфом прошла премьера его пьесы «Разбойник Бойтре», а в печати появились восторженные отклики на это событие: статьи Михоэлса и критика В.И. Голубова. Но уже через год, после того как в театре побывал Л.М. Каганович, пьеса была исключена из репертуара, а впоследствии ее назовут «лживой» [334] . Жизнь оболганного автора закончилась трагически: в 1940 году он умер в одном из лагерей ГУЛАГа.

Ошельмованного и психологически сломленного Литвакова подручные Ежова заставили раскаяться в своих «преступлениях». 19 декабря 1937 г. на заседании выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР он был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян по месту вынесения приговора, то есть в Минске. В Белоруссии были репрессированы тогда же и такие еврейские литераторы, как И.Д. Харик и И.П. Ошерович. Вообще же белорусское руководство в сравнении в другими региональными и даже центральными властями отличалось особой жесткостью в проведении политики подавления еврейской культуры. Поэт П.Д. Маркиш показал в конце 40-х годов на следствии, что когда в конце 1935 — начале 1936 года он приехал в Минск и встретился там с Хариком, Кульбаком и другими еврейскими литераторами, то они уже тогда сетовали по поводу грубого ассимиляторства белорусского начальства [335] .

Однако несмотря на тяжкие и кровавые испытания, которым подверг Сталин еврейскую культурную элиту, он пока что не спешил покончить с ней окончательно: она еще была нужна ему в идеологических целях, и прежде всего в антифашистской пропагандистской борьбе. Радикальные антиеврейские настроения наберут силу в верхах только спустя десятилетие. Поэтому в период «большого террора» еврейские общественные и культурные деятели уничтожались властью не как «буржуазные националисты», а как «террористы», «троцкисты», «контрреволюционеры». Даже прекращение издания центральной еврейской газеты «Дер эмес», санкционированное 13 сентября 1938 г. непривычно сверхкратким и не содержавшим каких-либо мотивировок постановлением оргбюро ЦК, объяснялось, видимо, тем, что эта газета стала восприниматься руководством не как рассадник национализма, а как детище «контрреволюционера» Литвакова. Ведь в это же время в СССР помимо другой периодики продолжали выходить на еврейском языке три ежедневные газеты: «Дер штерн» в Киеве, «Октябер» в Минске и «Биробиджанер штерн» в ЕАО. Правда, последняя с начала 1940 года перестала печатать оригинальные материалы, превратившись в издание, полностью идентичное выходившей там же русскоязычной «Биробиджанской звезде», но это было сделано для удобства контроля со стороны цензуры [336] . Вместе с тем не исключено, что в закрытии «Дер эмес» какую-то роль сыграли и набиравшие силу шовинистические настроения.

Пережив террор конца 30-х, продолжал ставить спектакли коллектив Государственного еврейского театра (ГОСЕТ), который с 1929 года возглавлял Михоэлс [337] . Чтобы сохранить уникальный коллектив, он вынужден был включиться в хор обличителей «матерого негодяя» Бухарина и других «правотроцкистских убийц» [338] . Популярный в еврейской среде, этот талантливый актер и режиссер занял в конце 30-х как бы освободившееся после устранения Диманштейна и Литвакова место общественного и культурного лидера советского еврейства. Большое значение имело тогда для Михоэлса покровительство со стороны П.С. Жемчужиной, жены второго человека в государстве — Молотова. В 1939 году не без ее поддержки глава ГОСЕТа был удостоен звания народного артиста СССР, награжден орденом Ленина и избран депутатом Моссовета. Такой же орден получил и поэт П.Д. Маркиш, также находившийся тогда в фаворе у власти. А в 1940 году в Государственном издательстве художественной литературы вышли в свет книги Шолом-Алейхема, Д.Р. Бергельсона, С.З. Галкина, Л.М. Квитко и других известных еврейских поэтов и прозаиков.

Но именно в то время, в конце 30-х — начале 40-х, на этих пока что благополучных деятелей еврейской культуры в тиши служебных кабинетов на Старой площади и на Лубянке стали собирать компромат, который свидетельствовал о зарождении в СССР официального антисемитизма и который в свое время будет пущен в ход. Так, 14 марта 1941 г. в ЦК ВКП(б) на имя А.А. Жданова поступил пространный донос от сотрудника ГОСЕТа Н.А. Белиловского, который обвинил Михоэлса в национализме и противопоставлении им «реакционной теории о жизненности и вечности еврейского народа» сталинскому учению об объективной неизбежности ассимиляции евреев [339] . Показательно, что этот материал был сдан в архив только в ноябре 1948 года, то есть когда Михоэлса уже не было в живых, а в стране развернулась большая антиеврейская чистка.

* * *

Торжественно прозвучавшее на весь мир в середине 30-х годов заявление из Москвы о благополучном решении «еврейского вопроса» на одной шестой части земной суши явилось громадным пропагандистским успехом большевиков. Успех этот был тем более впечатляющим, что подкреплялся такими очевидными достижениями советского руководства, как укрощение массового бытового антисемитизма, обеспечение полного равноправия евреев в образовательной, социальной, культурной и других сферах жизнедеятельности общества. Основным следствием такого реального гражданского равенства евреев явилась их интенсивная ассимиляция, которая тогда носила естественный добровольный характер и не была насильственной. Творцом новой счастливой судьбы советских евреев был объявлен «отец народов» Сталин, увенчанный лаврами создателя нового Основного закона страны, самого демократического в мире. И действительно, вклад этого человека в преодоление многовекового проклятия, тяготевшего над евреями, казался многим, причем не только в Советском Союзе, огромным. Как утверждалось, именно он сначала теоретически обосновал возможность реального решения национальных проблем посредством территориальной автономии и последующего формирования на ее территории полноценной нации, а затем на практике предоставил евреям таковую автономию на Дальнем Востоке. Однако Биробиджанский проект, представлявший собой на самом деле не более чем пропагандистскую акцию, очень скоро обнаружил свою очевидную нежизнеспособность. Но это обстоятельство скорее всего мало беспокоило Сталина. Ведь для него, располагавшего огромными возможностями для манипуляции общественным мнением как внутри страны, так и за рубежом, не составляло большого труда выдать любую фикцию за чистую монету. В дальнейшем пропагандистская шумиха вокруг Биробиджана стала использоваться советским диктатором для стратегического прикрытия подготовлявшегося им с конца 30-х годов реального способа решения проблемы советских евреев: их негласной форсированной ассимиляции, механизм которой будет запущен в полную силу в конце 40-х. Предпосылкой перевода проходившего до этого естественным путем процесса постепенного растворения еврейского населения в русском и других крупных советских этносах на административные рельсы послужили репрессии, обрушившиеся во время «большого террора» на головы идишистских общественных и культурных деятелей. Парадокс ситуации заключался в том, что в основном это были люди, которых власть сначала использовала в борьбе с сионизмом и еврейским традиционализмом, а потом, когда эта задача была выполнена, цинично и без сожаления обрекла на смерть.

Вместе с тем тогдашнее уничтожение представителей еврейской культуры и общественности, а также партийно-государственных функционеров еврейского происхождения вряд ли будет правомерным квалифицировать как проявление целенаправленной антисемитской политики, ибо террор против них проводился в рамках общей чистки номенклатурной элиты и генерального наступления сталинского руководства на права советских нацменьшинств.

Впрочем, репрессивные действия властей наряду с избранным Сталиным тайным курсом на целенаправленную ассимиляцию и заложили основу сформировавшегося вскоре в СССР государственного антисемитизма, на процессе вызревания которого в нашей стране следует остановиться особо.

Одерживая в 20-е годы одну за другой победы в борьбе с оппозицией, добиваясь абсолютного лидерства в стране, Сталин постепенно прибирал к рукам основные бразды правления обществом, и прежде всего стремился установить свою единоличную власть над партийно-государственным аппаратом, армией и политической полицией. Для достижения этой цели он использовал такой идеологический архимедов рычаг, как взятая им на вооружение теория построения социализма в отдельно взятой стране. Назвав эту теорию ленинской [340] , Сталин начиная с 1924 года активно использовал ее в полемике с главным конкурентом в борьбе за верховную власть — Троцким, который потом охарактеризовал установку на построение социализма в одной стране как социал-патриотическую [341] . Вступив в открытое идейное противоборство с таким видным партидеологом и блестящим оратором, Сталин, не обладавший особым опытом да и талантом партийного теоретика, вынужден был до 1928 года отражать интеллектуальные наскоки оппозиции в союзе с Н.И. Бухариным. Тот по сути руководил советской пропагандистской империей (был ответственным редактором таких ведущих партийных органов, как «Правда» и «Большевик») и при активном содействии Сталина оказался в октябре 1926 года на посту генерального секретаря Коминтерна. Однако этот тандем не мог быть прочным и тем более долговечным. Бухарин хоть и подходил, по выражению Троцкого [342] , для роли медиума и мог блестяще исполнить тот или иной идеологический заказ, но в то же время сам претендовал на лидерство в партии, прежде всего в теоретических вопросах. Это, конечно, было неприемлемо для Сталина, причем не только в принципе, но и в силу конкретных разногласий, существовавших между ним и Бухариным, чью, скажем, концепцию «аграрно-кооперативного социализма», который предполагалось строить «черепашьим шагом», преодолевая государственный монополизм в экономике путем запуска механизма «свободного рынка» [343] , он отвергал. Сталин делал ставку на использование в социалистическом строительстве жестких административных методов, которые казались ему не только более эффективными, но и единственно возможными в той крайне напряженной внутри и внешнеполитической ситуации, которую переживала страна начиная с 1927 года (внутрипартийные распри, разрыв дипломатических отношений с Англией, переход Чан Кайши на сторону Запада и Японии, предпринявших вооруженную акцию «умиротворения» в Китае и т. д.). Сталина поддерживало подавляющее большинство партбюрократии, ибо его методы, в отличие от бухаринских, в оптимальной степени обеспечивали выживание созданной большевиками общественно-политической системы. Ведь в советских верхах была хорошо известна вышедшая в 1925 году в Харбине книга лидера сменовеховства Н.В. Устрялова «Под знаменем революции», в которой автор, предсказывая скорую реставрацию прежнего социального строя в России, отмечал, что русская революция, пройдя весь предначертанный ей историей цикл развития, подошла к стадии, когда уже все более явным становится конечный итог этой крупномасштабной социальной метаморфозы: под покровом коммунистической идеологии слагается новая буржуазная демократическая Россия [344] . И номенклатурный слой в большинстве своем как раз и ассоциировал такую опасную для него перспективу развития страны с экономической программой Бухарина.

Поняв изощренным политическим чутьем, что теперь вновь и с той же остротой, как и в годы гражданской войны, встал вопрос «кто кого?», Сталин решился на «третью революцию» [345] . И предпринял ее отнюдь не во имя торжества предвосхищаемого сначала сменовеховцами [346] и потом Троцким «термидора», а скорее наоборот, чтобы предотвратить грозившую России капитализацию. Сделать это можно было, установив в стране жесткий авторитарный режим и превратив ее в некую социалистическую империю.