Чтение онлайн

Говорят, что для совершения известного явления, события или целого их ряда нужно время. С другой стороны, для сознательного восприятия впечатлений, как доказали Гельмгольц и Фехнер, тоже нужен известный срок [56] . Между тем, факты, по-видимому, противоречат подобного рода воззрению. Дело в том, что бывают случаи, когда во сне ли, под влиянием ли некоторых наркотических веществ (гашиш, опиум и т. п.), или наяву, в минуту сильной опасности, грозящей смертью, – человек переживает в несколько мгновений так много, что для описания этого мало целого дня, даже года, можно исписать тома и все-таки не передать всего испытанного. Каждый из нас, наверно, имел не раз подобного рода сновидения, бывают обыкновенно под влиянием внешнего возбуждения (чаще всего это бывает от падения с кровати, какого-нибудь толчка, удара, особого звука и т. п.), от которого мы пробуждаемся, успев, однако, в этот короткий момент перечувствовать массу разно- роднейших ощущений и видеть целый ряд событий, вроде, например, крушения поезда с разлетающимися вдребезги вагонами, изуродованными мертвыми телами, стонами раненых, которым оказывается медицинская помощь, и т. д.

Граф Лавалетт рассказывает в своих «Воспоминаниях» следующее: «Однажды ночью, когда я спал в темнице, меня разбудил замковый колокол, бивший двенадцать часов; я услышал, как отворили решетку, чтобы сменить караул, но тут я опять заснул. Тогда я увидел страшный сон…» Здесь следует рассказ о страшном видении – рассказ, подробности которого, по мнению рассказчика, заняли бы, по крайней мере, пять часов «… как вдруг решетка опять захлопнулась с большой силой, отчего я и проснулся. Я заставил пробить свои карманные часы, и они пробили все-таки двенадцать, так что этот страшный сон продолжался всего-навсего от двух до трех минут, т. е. столько времени, сколько его понадобилось, чтобы сменить караул (что произошло очень быстро по причине крайнего холода), отпереть и запереть решетку, каковой расчет мой и подтвердил на следующее утро привратник. А между тем, я ни за что не припомню ни одного случая из своей жизни, в котором я мог бы определить время с такой точностью, в котором лучше запечатлелись бы в моей памяти все подробности происшедшего и в котором бы я сохранил большую ясность сознания».

Примером влияния наркотических веществ на возбуждение мозга может служить одно место из Корана, где говорится о том, как Магомет (который, как утверждают, употреблял гашиш), был взят, по фантастическим бредням составителя Корана, с постели архангелом Гавриилом, перенесшим его на седьмое небо и показавшим по пути также и ад. Пророк пробыл на небе так долго, что успел не только все подробно осмотреть, но и девяносто раз побеседовать с Богом, после чего ангел снова перенес Магомета на его ложе. Все это, тем не менее, произошло так скоро, что, очутившись снова на постели, пророк нашел ее еще теплой и успел поднять опрокинутую им во время путешествия глиняную кружку, прежде чем из нее вытекла вся вода.

Потеря способности измерять время случается с нами еще тогда, когда мы чего-либо страстно ожидаем, например, в минуту опасности – спасительной помощи: тогда минуты, говорят, кажутся годами; и наоборот, когда наш ум и чувства чем-либо всецело поглощены: долгие часы «пролетают, как мгновенья» – «счастливые часов не знают», говорит пословица.

«Один из моих друзей, – пишет д-р Симон, – несколько лет тому назад неоднократно делал попытки объективировать образы, вызываемые памятью. Одни попытки не имели успеха, другие удались. Вот отрывок из письма, в котором он сообщает мне результат этих любопытных наблюдений. «Желая объективировать образы, сохранившиеся в моей памяти, я произвел несколько опытов, которые, надеюсь, представят для вас некоторый интерес. Напряженной долго фиксируя мысленно образ печати с перламутровой ручкой, которой я пользуюсь ежедневно, я скоро увидел ее в поле зрения. Образ был ясен, отчетлив и имел то положение, которое я желал ему придать. Всякий раз, когда я производил этот опыт и образ возникал в поле зрения, я не мог фиксировать его долго: он почти тотчас же исчезал. Но, что любопытно, при неоднократных попытках мне не всегда удавалось объективировать образ, а иногда в поле зрения можно было различить только вещество, из которого сделан был предмет. Однажды, желая вызвать в поле зрения образ печати с перламутровой ручкой, о котором я говорил, я увидел матовый цвет перламутра со свойственным ему блеском, но образ этот был совершенно бесформенный; нельзя было различить никаких контуров, никакой определенной формы. При тех же попытках мне случалось наблюдать и обратное – мысленный образ выделялся в поле зрения с вполне определенными очертаниями, но цвет его и вещество, из которого он состоял, не соответствовали воображаемому предмету. Я увидел однажды печать с совершенно отчетливыми очертаниями, все подробности формы различались мной ясно, но ручка лишена была окраски, свойственной перламутру. Я видел крайне бледный образ зеленого цвета, выделявшийся довольно явственно на фоне, окрашенном в тот же, хотя еще более бледный цвет. Отблеск, матовая окраска перламутра отсутствовали».

В этих опытах экспериментатору удавалось воспроизводить только крайне несовершенный образ предмета, о котором он думал. Иногда в поле зрения возникала только какая-либо одна особенность предмета. По-видимому, некоторые лица обладают способностью произвольно вызывать образы в более совершенной степени.

Одному английскому художнику, о котором рассказывает Виганд, достаточно было увидеть какое-либо лицо и набросать его портрет, чтобы потом обходиться без модели. Он, так сказать, брал его потом из памяти, ставил в позы, какие желал, и работал по целым часам перед созданными им фантастическими образами.

Той же способностью обладала, по-видимому, художница, г-жа O. K. Рассказывают, что один из ее знакомых лишился дорогого ему лица, которое г-жа O. K. видела всего один раз. Она написала по памяти поразительно схожий портрет этого лица, так что и у нее, очевидно, существовала способность, которой в такой сильной степени обладал упомянутый выше художник.

Говорят также, что Тальма, выходя на сцену, мог усилием воли заставить исчезнуть для себя многочисленных зрителей, наполнявших театр; их места занимали в его воображении скелеты. Когда это происходило, его игра достигала такой силы и правдивости, такой жизненности, какой без этого, по его мнению, она никогда не могла бы достигнуть.

Эта крайне редкая способность тем драгоценнее, что может существовать рядом с полной невредимостью умственных способностей. Замечу однако же, что лицам, обладающим способностью объективировать умственные образы, следовало бы пользоваться ею с осторожностью, так как это не лишено своего рода опасности. В самом деле, Виганд сообщает, что художник, о котором мы говорили выше, стал впоследствии смешивать образы, созданные его волей, с реальными личностями.

Мы не найдем в этом ничего странного, если вспомним, что вследствие усилия воли или даже просто напряженного сосредоточения внимания на известном предмете деятельность любого из органов чувств может проявляться в крайних пределах. Слишком часто повторяющаяся деятельность этого рода и такой интенсивности влечет, наконец, за собой непроизвольную деятельность органа, и тогда за крайней степенью физиологической деятельности следует патологическое расстройство, наступает явление, относящееся, несомненно, к разряду болезненных. Значительный свет на раскрываемый предмет, без сомнения, проливает история о демоне Сократа.

Это – один из интереснейших вопросов, и к исследованию его мы приступим с особенным вниманием. Помимо интереса, связанного с самим явлением, тот факт, что Сократа, мудрейшего из людей, считают возможным заподозрить в умопомешательстве, представляется поклонникам философии чем-то в роде надругательства над гением – оскорбление, наносимое этому великому уму, задевает все человечество. Мы подвергнем факты тщательному исследованию и, надеемся, нам удастся доказать, что оскорбление, нанесенное учителю Платона, лишено всякого основания. Мы рассмотрим, может ли Сократ, как это легкомысленно было высказываемо, быть заподозрен в помешательстве на том только основании, что он получал указания от своего «гения». Мы исследуем также, в чем состояло это явление, игравшее видную роль в жизни знаменитого философа.

Чтобы решить оба вопроса, мы должны предварительно привести несколько цитат, относящихся к фактам, которые предлагаем рассмотреть. Мы заимствуем цитаты, главным образом, у Плутарха и Платона, описавших обстоятельным образом и со всеми подробностями явление, наблюдавшееся у Сократа и казавшееся ему результатом вмешательства гения [57] .

«У Сократа, – говорит Плутарх, – по-видимому, был гений, который уже рано даровал ему способность особого предвидения. Это предвидение руководило его действиями. Оно освещало своим светом неясные дела, недоступные человеческому уму. В этих случаях демон говорил с Сократом, и божественное вдохновение управляло всеми его действиями».

Особенно поражало современников Сократа то обстоятельство, что он, благодаря своему гению, мог предсказывать будущее, а также еще неизвестные события; так, наприм., он предсказал гибель афинского войска в Сицилии. Афинское войско, действительно, погибло в Сицилии незадолго перед тем, и в Афинах никто решительно об этом не знал.

Нет ничего странного в том, что народ, создавший целый ряд существ, служивших посредниками между богами и людьми, считал эти случаи предвидения результатом указаний сверхъестественного существа. Разделял ли это мнение Сократ? Считал ли он то, что он называл голосом своего гения, – голосом сверхъестественного существа? Это не подлежит сомнению, и едва ли можно удивляться тому, что знаменитый философ разделял общепринятые в его время взгляды.