Чтение онлайн

В интересном сочинении Эдуарда фон Гартмана «Спиритизм», в главе «о чтении мыслей», упоминается об известном немецком писателе Генрихе Цшокке [65] , обладавшем замечательной способностью «наглядно представлять себе все главные моменты жизни человека при первом взгляде на него и при слышании его голоса». Подобной же способностью, в большей или меньшей степени, обладали и некоторые другие личности, здоровые физически и умственно.

Эту удивительную анормальность в человеческой психике нельзя, таким образом, причислить к легиону многообразных психических расстройств (им же несть ныне числа), которыми иные так любят объяснять всякое из ряда вон выходящее явление в области духовной природы человека.

Цшокке сообщает о своем даре ясновидения в своей интересной автобиографии (Н. Zschokke. «Eine Selbstchay»Aanm, Saueriander, 1872. Т. 1, стр. 310- 314).

С большими опасениями приступает он к рассказу о своей способности ясновидения. Не того, конечно, опасается он, что его сочтут суеверным, а боится он, главным образом, того, что своим признанием он укрепит в суеверии тех, которые предрасположены к тому. Такова, впрочем, участь всех так называемых таинственных явлений. Большинство или решительно отрицает существование этих явлений, считая их ничего не стоящим вздором и «фантазией», или открещивается от них с суеверным страхом, точно от нечистой силы. А между тем, эти «таинственные явления» представляют ряд глубоко интересных фактов, имеющих громадную ценность не только для опытной психологии, но и для всего нашего научного и этического миросозерцания. Быть может, ближайшее изучение этих «явлений» и приведет нас к решению некоторых «проклятых» вопросов, с давних времен волнующих человеческий ум. Перейдем теперь к рассказу Цшокке.

Зачастую, когда он молча вслушивался в речь незнакомого ему дотоле человека или всматривался в черты его лица, перед его умственным взором проносилась, точно ясный и отчетливый сон, вся прошлая жизнь говорившего в мельчайших ее подробностях; по временам же- отдельные лишь события. Длилось это странное явление обыкновенно лишь несколько минут и нисколько не зависело оно от его воли и желания. Обыкновенно, Цшокке так всецелс погружался в рассматривание проносившейся перед ним картины чужой жизни, что под конец черты лица незнакомца расплывались, точно в тумане, и он переставал ясно различать даже голос, до того служивший ему как бы комментарием к чертам лица. Долгое время Цшокке считал эти мимолетные видения игрой фантазии. К этому побуждала его еще та особенность, что в картине видения он ясно различал одежду и движение действующих лиц, комнаты и убранство их со всеми подробностями. Случай заставил Цшокке серьезнее отнестись к его странным видениям. Шутки ради он однажды позволил себе интимном семейном кругу рассказать тайную историйку одной швеи, только что удалившейся из комнаты. Все удивились и были убеждены, что Цшокке прекрасно знает всю подноготную бедной швеи, так как все рассказанное им оказалось чистейшей правдой. Между тем, он видел эту швею в первый раз. Легко себе представить изумление самого Цшокке, когда он увидел, что его видения согласуются с действительностью. С тех пор он стал внимательнее следить за этой странной своей особенностью и, если только приличия позволяли, он рассказывал тем, чья жизнь проносилась перед ним, содержание своих видений, чтобы добиться отрицания или подтверждения. Всякий раз, однако, следовало подтверждение, к немалому смущению подтверждавших.

Для иллюстрации этой психической особенности своей, Цшокке приводит следующий пример, по его мнению, ярче других рисующий объем и содержание возникавших в его уме видений:

«Раз в базарный день, в Вальдсгуте, я завернул в Ребштокскую гостиницу. Со мной были два моих спутника по лесной экскурсии, предпринятой мной тогда по лесам кантона. Мы ужинали в многолюдной столовой. Разговор ужинавших вертелся преимущественно вокруг странностей и особенностей швейцарцев, месмеризме, физиогномике Лафатера и т. п. Все эти предметы подвергались беспощадному глумлению. Один из моих спутников, национальная гордость которого была сильно задета, просил меня возразить что-нибудь, в особенности одному сидевшему vis-a-vis нас молодому человеку, яростнее всех глумившемуся над таинственными и загадочными явлениями человеческой души. Как раз в эту минуту предо мною пронеслась его жизнь. Я обратился к нему с вопросом, даст ли он мне правдивый ответ, если я, будучи с ним совершенно незнаком, расскажу ему все тайное и сокровенное из его жизни. «Наде допустить, – прибавил я, – что подобный кунстштюк далеко оставляет за собой физиогномику Лафатера, над которой вы так издеваетесь». Он обещался откровенно признаваться во всем, если я только буду говорить правду. Я стал передавать свои видения, и все присутствовавшее общество узнало историк молодого купца, его годы учения, его маленькие заблуждения и, наконец, маленький грешок, совершенный им по отношению к кассе его принципала. Я подробно описывал ему нежилую комнату с выбеленными стенами, где вправо от черной двери на столе стоял черный денежный ящик и т. д. Глубокое молчание царило во все время рассказа, изредка прерывавшегося моими вопросами о правдивости сообщаемою мной. Молодой человек с глубоким смущением всякий раздавал утвердительный ответ, даже на последний. Тронутый его откровенностью, я дружески протянул ему руку и закончил рассказ».

Несмотря на многие доказательства, долженствовавшие убедить его в том, что ему присуща эта странная психическая особенность, Цшокке долго еще находился в сомнении. Так оно, впрочем, и следовало. В подобных случаях, как вообще в области психизма, где так трудна проверка и прочная установка несомненности факта, разумная доза сомнения не только простительна, но и обязательна. Сначала Цшокке пробовал объяснить этот феномен то игрой случая, то сходством представлений, возникавших в уме слушателя, с его собственными. Но частая повторяемость случаев и безусловная верность всех мельчайших деталей в картине видения с действительностью устраняли всякую резонность подобных объяснений. Наконец, он остановился на метафизическом объяснении. Исходя из убеждения, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа [66] , он приписывает эту способность духовному элементу, проявляющемуся в некоторых случаях неведомым и непонятным для нас путем.

Собственно говоря, при современном состоянии наших знаний нет еще возможности представить строгое научное объяснение явлений психизма. Возможны только более или менее остроумные догадки. («Ребус». 1887г., № 2.)

а) «Однажды моя приятельница, – пишет в своем дневнике м-с Коффан, – не допускающая возможности психического привидения (perciprion), написала какие-то слова на бумажке, после чего потушила свет, закрыла мне глаза и положила мне на голову свою записку. Я тотчас же стала описывать незнакомую мне женщину и, охарактеризовав ее самым точным образом, добавила, что эта личность очень больна. В ту самую минуту я почувствовала страшный толчок в затылок, отозвавшийся вдоль всей спины, и должна была сказать еще, что больная страдает болезнью спинного мозга. Испытываемое мной ощущение бьшо так неприятно, что я должна была сбросить с головы эту бумажку. Мне никогда не приходилось ни встречать эту личность, ни что-либо о ней слышать, а между тем мое описание оказалось безусловно верным.

б) В другой раз генерал Г. передал мне письмо, но так, что я не видела почерка, которым оно было написано. Я сразу сказала, что оно написано на иностранном языке, описала физические и душевные свойства его автора, объяснила цель письма и объявила, наконец, что написавший скоро предпримет путешествие. Действительно, письмо было написано по-испански, на незнакомом мне языке, и путешествие было предпринято в течение того же месяца.

в) Доктор Л. дал мне белый камень со следами резьбы, и полученное впечатление заставило меня выразиться следующим образом: «Вижу белые колонны, с резьбой наверху. Кусок этот составлял часть верхнего стенного карниза. У основания стены вижу мозаичный пол, состоящий из чудных, разноцветных камней. Стена эта составляла прежде часть здания, стоящего на горе, от которого теперь видны одни развалины! Над ними расстилается ярко-голубое небо, и воздух там удивительно чист и прозрачен. А вот я вижу его и при лунном свете. Это был императорский дворец». – Затем, после минутного колебания, я продолжала: «Это дворец цезарей в Риме».

Верность этого впечатления подтвердил доктор Л., сам нашедший этот камень в вышеописанных развалинах.

Вслед за этим доктор подал мне кусок темно-красного мрамора. Приложив его ко лбу, я получила такое представление. «Это взято с древних развалин на горе; когда-то они были окружены густой темно-зеленой рощей. Камень этот взят из стены, окружающей здание, не бывшее ни дворцом, ни храмом, но предназначенное для народных собраний. Вижу колесницы и конские ристалища. А вот и человек с величественной, благородной осанкой, одетый в чудесное пурпуровое платье с золотой каймой. На плечах у него наброшена мантия, в руке у него трость с каким-то украшением на верхушке, а на голове венец вроде архиерейской митры. Он обращается к толпе, и я слышу слова: победитель, победа!… Здесь лилась кровь, а человек этот великий оратор…» Поданный мне кусок был обломком амфитеатра, построенного Цицероном. Доктор дал мне еще камень, показавшийся мне обломком пола в каком-то священном месте. Воображение перенесло меня в обширный собор – одно из величайших зданий в мире, такой громадный, что глубина его исчезает во мраке. Над ним высится огромный купол, а вокруг средней его части тянется ряд маленьких часовен. Массы народа входят и выходят оттуда. Вижу процессию священников с зажженными факелами. Мне думается, что это собор св. Петра в Риме.

И здесь доктор подтвердил точность моего определения.

г) Муж мой подал мне визитную карточку; не взглянув даже на нее, я положила ее себе на лоб и сказала, что на ней стоит мужское имя, что этот человек весьма сомнительных правил, и что преобладающими чертами его характера являются лицемерие и жажда к наживе. Стараясь вовлекать других в разорительные предприятия, он обогащается за счет их ошибок. Он не американец, а скорее еврей или поляк, с черными глазами, крупным носом и громадными ногами. Занимается денежными и торговыми оборотами. Во время этого описания ни я, ни муж мой не имели ни малейшего понятия об этой личности, и только наведя о ней справки у знакомых, узнали факты, вполне подтверждавшие точность моих впечатлений». («Ребус». 1892 г. № 21.)

Причисляя себя к естествоиспытателям, для которых должен иметь значение всякий факт, как бы мало он ни поддавался объяснению с точки зрения современных научных теорий, считаю своей обязанностью сообщить редакции «Ребуса» о следующем загадочном случае, происшедшем вчера и поразившем меня лишь сегодня.

«В 70-х годах, проживая в Киеве, я, – говорит г. Шпачинский, – изредка встречал у моих знакомых профессора анатомии местного университета В. А. Беца. Знакомство мое с ним никогда не было близким, а начиная с 1876 года, когда я часто менял место жительства, хотя и бывал в Киеве, встречался с ним крайне редко, быть может, несколько раз за все время, и то не у упомянутых знакомых, где он перестал бывать, а на улице, причем мы обменивались лишь поклоном. Могу с уверенностью сказать, что в течение последних нескольких лет, а в особенности с 1891 года, т. е. с тех пор как живу безвыездно в Одессе, я никогда не думал о проф. Беце, не зная даже, жив ли он, состоит ли по-прежнему профессором университета, и пр. Хотя я и получаю киевские газеты и иногда их пробегаю, но не помню, чтобы хотя раз встретил в них какое-либо известие, касающееся названного лица. Поэтому-то меня довольно поразила вчера утром фраза: «Бец умер», произнесенная где-то внутри моего я в тот момент, когда я просыпался. Это не был сон, не был голос, и я не могу даже сказать, на каком языке это известие было передано моему сознанию. Я тотчас же рассказал своим домашним об этом странном факте и просил жену следить за киевскими газетами, говоря, что «чего доброго, может, и действительно проф. Бец умер». Это было 1-го октября 1894 г., и когда прибыли киевские газеты, мы убедились, к крайнему нашему удивлению, что проф. Бец скончался накануне, т. е. 30-го сентября.

Вот то, что я решительно не умею понять и что считаю не лишним предать гласности, как голый факт. К этому позволю себе прибавить, что не причисляю себя к спиритам, никогда не присутствовал ни на каких сеансах, и что это первое событие в моей жизни, которое я поневоле должен причислить к разряду необыкновенных. Примите и пр. (Редактор-издатель «Вестника опытной физики» Эр. Шпачинский. 2-го октября 1894 г.; сн. «Ребус». 1895 г., № 1.)