Чтение онлайн

Здесь Луиза подхватила пневмонию. Впрочем, возможно, это был тиф, врачи не могли сказать наверняка. Но, какая бы болезнь ее ни постигла, лечение было одно — то, которое предписывала безумная медицинская практика XIX века. Писательницу пичкали каломелью — хлоридом ртути, который, по тогдашним представлениям, очищал организм от токсинов. В результате Олкотт заполучила отравление ртутью. У нее распух язык, воспалились десны и стали выпадать волосы. Отравление оказалось столь сильным, что ничего поправить уже было нельзя, и Луиза боролась с его страшными последствиями все оставшиеся двадцать пять лет жизни. По иронии судьбы, Олкотт пережила своего чудаковатого папашу-самодура всего на два дня. До самого конца Луиза Мэй оставалась неутомимой и деятельной. Занимаясь организацией похорон отца, Олкотт оставила в своем дневнике такую запись: «Найду ли я когда-нибудь время на собственную смерть?» Что ж, 6 марта 1888 года она это время наконец нашла.

Прошло более ста лет, а жизнь и творчество Луизы Мэй Олкотт по-прежнему привлекают внимание исследователей. Однако заставить публику воспринимать ее не просто как талантливую детскую писательницу, а как дарование более широкого масштаба, оказалось не так-то просто. В конце 1980-х два профессора, писавшие книгу об Олкотт, нашли в библиотеке Гарвардского университета рукопись ее неопубликованного первого романа. Рукопись, оцененная в один миллион долларов, почти 150 лет пылилась на полке, и за все это время к ней явно никто не прикоснулся…

Олкотт была непослушным ребенком с богатым воображением — однажды она возомнила, что в прошлой жизни была лошадью. Нельзя сказать, чтобы ее отца, не верившего во всякую кармическую лабуду, это сильно порадовало.

Когда Луизе Мэй Олкотт было одиннадцать лет, ее отец задумал перевезти семейство в коммуну «Утопические фруктовые угодья» под Гарвардом, штат Массачусетс. Эксперимент с «простой жизнью на природе и мыслями о высоком» обернулся сущим кошмаром; позже Олкотт высмеяла его в автобиографическом очерке «Трансцендентальный дикий овес», который вышел в 1873 году. В коммуне было запрещено есть мясо или эксплуатировать животных любым другим способом, поэтому Олкот-там пришлось почти полгода обходиться только бездрож-жевым хлебом, кашей и водой. Членам коммуны также не разрешалось использовать конский навоз или сажать что бы то ни было глубоко в землю, дабы не потревожить земляных червей, и довольно скоро коммунары обнаружили — вот так сюрприз! — что все их земледельческие потуги обречены на провал. Люди мерзли, голодали и болели. Что хуже всего, в поселение стали стекаться шарлатаны и психи всех мастей, иных из которых приходилось по решению Совета старейшин выгонять силой. Коммуна продержалась меньше полугода, после чего большинство ее членов, в том числе и Олкотты, сдались и разъехались кто куда.

Папа Бронсон был не единственным Олкоттом, носившимся с ненормальными идеями. Его жена Абба была последовательницей доктора Сильвестра Грэхема, изобретателя грэхемовских крекеров. Она придерживалась знаменитой теории доктора, согласно которой потеря семени во время полового акта дурно сказывается на состоянии мозга и легких мужчины. Возможно, Абба просто не желала после четырех трудных и болезненных беременностей заниматься сексом и нашла удачную отговорку.

Кстати, о трансцендентном. Здесь тоже порой встречаются упаковки «два в одном». В юности Олкотт была влюблена сразу в двух писателей, тоже живших в городке Конкорд, штат Массачусетс: в Генри Дэвида Торо и в Ральфа Уолдо Эмерсона. Сначала она влюбилась в Торо, мечтателя и бродягу, который все объяснил ей насчет птичек и пчелок — нет-нет, ничего такого, объяснил в самом буквальном научном смысле. Торо был страстным натуралистом, который мог часами вдохновенно распинаться о птичьем пении и о насекомых. Известно также, что он не раз доставал ради Луизы свою флейту — не подумайте плохого, и это тоже в самом буквальном музыкальном смысле. Ее чувства к Эмерсону, который был старше и не так приветлив, как Торо, больше напоминали влюбленность ученицы в учителя. Эмерсон, получивший прозвище Янки-Платон, подарил Луизе книгу «Переписка Гёте с ребенком» [34] , в которой юная, но уже созревшая для чувств девушка безумно влюбляется в стареющего гуляку-поэта. Был ли в этом подарке тайный смысл? Во всяком случае, сама Олкотт не сомневалась, что был. Она часами сочиняла взволнованные любовные послания, адресованные Эмерсону, но ни одно так и не было отправлено. Лунными ночами Луиза взбиралась на ореховое дерево, росшее прямо перед окном Эмерсона, и пела песни по-немецки. Порой она оставляла у него на крыльце цветы. Но Эмерсон, солидный женатый мужчина, казалось, не замечал ничего этого и не делал ответных жестов. В конце концов, его старшая дочь была всего на шесть лет моложе Луизы Мэй.

В произведениях Олкотт часто фигурирует опиум, причем этот наркотик играет в них немаловажную роль. Возможно, все дело в том, что писательница пристрастилась к опиуму не только в литературе, но и в реальной жизни. Привычка возникла, когда лечащий врач прописал ей настойку опия — весьма популярное в XIX столетии лекарство. Луиза принимала его как снотворное в процессе длительной борьбы с последствиями ртутного отравления. Прошло совсем немного времени, и Олкотт сделалась завзятой наркоманкой. Многие персонажи в ее триллерах, изданных под псевдонимами, употребляли опиум, равно как и подсевшая на азартные игры и наркотики героиня автобиографического романа Луизы Олкотт «Работа: история опыта» (1872).

Хотя нравоучительные истории для детей и приносили неплохой доход, в глубине души Олкотт тяготела к старой доброй халтуре. Когда ей хотелось расслабиться за работой, она брала псевдоним А.М. Барнард и «ткала» готические полотна, полные напряжения и интриг, — подобный жанр в те времена назывался «рассказы о крови и громе». Эти романы с такими заманчивыми названиями, как «Шепот в темноте» или «Страсть и наказание Паулины», публиковались по частям в бойких периодических изданиях, таких как, например, «Уголок у камина Фрэнка Лесли» [35] . Их главные героини делали все, что в викторианскую эпоху считалось «не соответствующим образу леди», например, принимали опиум и курили гашиш. Один роман начинался с заявления героини: «Я бы с радостью продала душу Сатане за один только год свободы!» Вряд ли такое высказывание можно услышать из уст Джо Марч, героини «Маленьких женщин».

Луиза Мэй Олкотт пристрастилась к опиуму, если так можно выразиться, честным путем — она принимала наркотики по медицинским показаниям. А вот у персонажей ее произведений не было никаких оправданий. В написанном в 1869 году рассказе «Смертельная игра» пресыщенная золотая молодежь обжирается конфетами с гашишем. А в вышедшем в 1877 году романе «Современный Мефистофель» (первое издание было анонимным) коварный Джаспер Хелуайз уговаривает невинную молодую женщину попробовать его патентованный «покоритель сна», конфетку с опиатом, которую он извлекает из инкрустированной серебром черепаховой конфетницы. Вскоре несчастная женщина «погружается в бессознательное состояние наркотического сна, которое знакомо только тем, кто хоть раз принимал запретное зелье». Например, таким, как сама Луиза Мэй.

[36]

Может, имя, под которым он творил, и было вымышленным, но вряд ли вы найдете среди писателей второго такого же искреннего и «настоящего», как урожденный Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс. «Марк Твен» был всего лишь одним из множества псевдонимов Клеменса. Он также публиковался под именами Томас Джефферсон Снодграсс, Бродяга, Джош, Сержант Фатом и У. Эпами-нондас Адрастус Блаб. А самый известный его псевдоним пришел из области навигации и означает метку «две морские сажени», минимальную глубину, при которой возможно прохождение судов по реке. Он взял это имя еще в юности, когда работал на пароходах, ходивших по Миссисипи. И хотя новоявленный Марк Твен так официально и не сменил документы, он пользовался псевдонимом не только в литературе, но и в бизнесе. Получается, что знаменитый писатель, мыслитель и сатирик опередил свое время еще и в этом.

Большинство американцев привыкли ассоциировать Твена с его родным штатом Миссури, который он в действительности терпеть не мог. «Если вы родились в нашем штате, вы произносите его “Миссура-а”, - заметил однажды Твен. — Если вы родились не в нашем штате, вы произносите его “Миссури-и”. Но если вы родились в нашем штате и вынуждены прожить здесь всю жизнь, вы произносите его как “мизер”». Устав от «мизера», то есть от нищеты, Твен покинул отчий дом, когда ему было восемнадцать, и никогда больше туда не возвращался.

Он нанялся на речное судно, надеясь когда-нибудь дослужиться до капитана — на тот момент это была третья из самых высокооплачиваемых работ в стране. Потом он убедил своего младшего брата Генри присоединиться к нему. В мае 1858 года Твену приснился кошмар, в котором он увидел Генри лежащим в металлическом гробу. Месяц спустя сон сбылся: Генри погиб при произошедшем на пароходе взрыве. Этот инцидент и пророческий сон преследовали Твена всю оставшуюся жизнь.

Во время Гражданской войны Твен успел немного послужить в народном ополчении южан, но трудно было представить себе человека, менее подходящего к солдатской службе. После нескольких недель тупой шагистики он сбежал на запад Америки, объявился в Сан-Франциско и нашел там должность журналиста. Впервые он почувствовал вкус литературной славы в 1865 году, когда был опубликован его рассказ «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса». Две вышедших чуть позже книги путевых заметок «Простаки за границей» и «Налегке» упрочили его репутацию одного из самых наблюдательных живопи-сателей американских характеров.