Чтение онлайн

В детстве у Вирджинии Вулф вышла стычка со знаменитым французским скульптором Огюстом Роденом. Когда Вирджиния вместе с компанией друзей попала в мастерскую скульптора, ее подробно проинструктировали, что незавершенные работы, которые Роден прикрыл кусками ткани, разглядывать нельзя. Презирая всяческие запреты,

Вулф немедленно принялась разворачивать одну из статуй, за что Роден влепил ей пощечину.

В промежутках между нервными расстройствами Вулф любила развлекаться: например, вымазать лицо ваксой и разыграть военных моряков. Вернее, она проделала это только один раз, зато последствия были шумные.

В 1910 году Вулф в компании пятерых мужчин устроила выходку, которая получила название «Розыгрыш на дредноуте» и привела к публичному унижению королевского флота. Замысел состоял в том, чтобы убедить командование корабля, будто к ним на борт прибывает с экскурсией делегация королевских особ из Абиссинии (современная Эфиопия). Вулф и остальные участники розыгрыша раздобыли накладные бороды, тюрбаны и черную ваксу, взяли напрокат театральные костюмы и проникли на судно, не вызвав никаких подозрений. Они раздали команде визитки, написанные на суахили (в Эфиопии говорят совсем на другом языке), и, демонстрируя свои восторги, то и дело кричали «бунга-бунга!». Прежде чем покинуть корабль, шутники успели нацепить кое-кому из офицерского состава фальшивые медали. Затем они сошли на берег и сообщили о своей эскападе британской прессе, вызвав тем самым серьезные волнения среди высоких флотских чинов. Многие газеты требовали для шутников наказания, но английская публика была к ним более снисходительна, а якобы абиссинский клич «бунга-бунга!» даже стал крылатым выражением. Натешившись вдоволь, Вулф вновь растворилась в тихих писательских буднях.

Взяв пример с сестры Ванессы, которая не любила рисовать сидя, Вирджиния Вулф почти все свои произведения написала стоя.

Летом 1926 года Вулф посетила одного из своих литературных кумиров — Томаса Харди, жившего близ Дорчестера. Встреча прошла не так гладко, как планировалось. Уставшему от жизни и пресыщенному Харди было совсем не интересно обсуждать литературу. Он пропускал мимо ушей вдумчивые вопросы Вулф о природе поэзии, а если и отвечал, то банально и плоско, и, казалось, ничего не смыслил в современном литературном процессе. Надписывая для Вирджинии свою книгу, он сделал ошибку в ее фамилии: «Вулфф». Какова же была реакция Вулф? Через несколько дней у нее случился очередной нервный срыв.

Если хотите почитать собачью биографию, изложенную в фирменном стиле Вирджинии Вулф, возьмите книгу «Флаш» — причудливое жизнеописание одного пса, — которую Вулф написала в 1933 году в качестве литературной шутки. Главным героем книги стал кокер-спаниель, принадлежавший поэтессе Элизабет Барретт Браунинг. Вулф узнала о Флаше из переписки Браунинг и ее мужа Роберта и позже говорила: «Их пес столько раз заставлял меня смеяться, что я просто не смогла устоять против искушения оживить его». Книга глубоко (пожалуй, даже чересчур глубоко) вдается в подробности родословной лохматого питомца, опираясь на материалы карфагенских легенд, фольклор басков и истории времен правления Тюдоров и Стюартов. Как ни удивительно, история о похождениях вздорного спаниеля нашла у читающей публики живейший отклик. «Флаш» стал самой продаваемой книгой Вулф, за первые полгода с момента публикации было продано почти 19 000 экземпляров. Газета «Нью-Йорк тайме» назвала книгу «блестящим проявлением таланта биографа». Единственным человеком, который остался недоволен успехом у читателей, была сама вечно мрачная госпожа Вулф. Она раздражалась, что книга выставляет ее «болтливой дамочкой». «Широкая популярность “Флаша” мне очень не по душе», — говорила она.

Эдвард Олби, вот кто. В 1962 году он опубликовал пьесу «Кто боится Вирджинии Вулф?», предварительно заручившись разрешением Леонарда Вулфа использовать имя его покойной жены. Олби не был автором названия: он увидел эту надпись, выведенную на зеркале в баре. Английский драматург Алан Беннетт в 1978 году ответил на поставленный вопрос, написав пьесу «Я! Я боюсь Вирджинии Вулф».

[51]

Высочайшей оценкой своего творчества Джойс считал фразу одного критика: этот писатель из числа тех редких дарований, которые «пишут только шедевры». Как-то раз Джойс сказал У.Б. Йейтсу: «Мы с тобой оба скоро будем забыты», — однако, пребывая в менее пессимистичном настроении, Джойс считал себя даром Божьим современной литературе. После его смерти прошло более шестидесяти лет, и теперь мало кто с ним не согласится. Правда, найдется еще меньше таких, кто смог бы осилить два его последних творения целиком, но это уже совсем другая история.

Джойс родился в достаточно обеспеченной семье ирландских католиков, но детство его омрачалось пьянством и мотовством отца. После смерти Джона Джойса у Джеймса спросили, кем был его отец, и тот ответил: «Банкротом». Тем не менее отцовской зарплаты сборщика налогов вполне хватало на то, чтобы отправить маленького Джимми в престижную частную школу и поддерживать его материально, пока он готовился стать врачом. Тут-то Джеймса и укусила муха писательства, и все мечты о том, чтобы оплатить отцовские долги, пришлось позабыть. В 1904 году Джойс встретил Нору Барнакл, обольстительную горничную, которая стала спутницей его жизни. Рассказывая о бегстве сына из дома с женщиной по фамилии Барнакл, Джон Джойс едко повторял: «Теперь она от него ни за что не отлипнет». Шутка Джойса-старшего станет понятнее, если знать, что фамилия Barnacle переводится как «морская уточка» — моллюск, который прилепляется к днищу корабля.

Как и многие бывшие католики, Джойс в один прекрасный момент отвернулся от всех, кто был причастен к формированию его личности: от семьи, страны и церкви. Фраза «Non serviam» («Я не служу»), которую произносит главный герой романа «Портрет художника в молодости», могла бы стать девизом автора. Его сборник рассказов «Дублинцы» был отвергнут в двадцати двух издательствах, а в одном даже сожжен, поскольку руководство сочло его отвратительным с точки зрения морали и «непатриотичным в части описания Дублина». «Улисс» был запрещен в Америке до 1933 года. Отчасти злясь на тупость и ограниченность соотечественников, а отчасти желая открыто жить с Норой «во грехе», вне брачных уз, Джойс большую часть своей жизни провел в Европе: главным образом в Париже, Цюрихе и Триесте. Здесь он жил и творил в свое удовольствие, и идиллию его нарушали только войны.

Основным предметом забот Джойса было здоровье. С самого детства у него обнаружились проблемы со зрением. Он носил очки с толстенными стеклами и перенес одиннадцать операций по поводу близорукости, глаукомы и катаракты. В ходе одной из операций на левом глазу ему полностью удалили хрусталик. Другой проблемой были плохие зубы. В годы бедности молодой писатель часто питался одним только какао и не мог позволить себе услуги дантиста, которые понадобились ему из-за такой сладкой диеты. Его зубы буквально гнили на корню, что привело к воспалению радужек, а это лишь ухудшило и без того снижавшееся зрение. Сетуя, что нужные слова для «Улисса» он уже подобрал и нужно только расставить их в правильном порядке, Джойс не шутил. Последнюю треть своей жизни писатель был почти полностью слеп.

10 января 1941 года Джойс почувствовал ужасную боль в желудке и был доставлен в цюрихскую больницу. Ему поставили диагноз «прободная язва двенадцатиперстной кишки», вскоре он впал в кому и пришел в себя, только чтобы произнести последние слова: «Меня что, никто не понимает?» Католический священник предложил провести его похороны, однако Нора отказалась от его услуг, заявив: «Я не могу так с ним поступить». Джойс похоронен на цюрихском кладбище Флюнтерн под простой мемориальной доской.

Всю свою жизнь Джойс панически боялся двух вещей: собак и грозы. Происхождение первой фобии вполне понятно: в детстве он кидал камушки на пляже, и его укусила за подбородок бездомная собака. А за второй из своих страхов Джойс должен был благодарить гувернантку. Эта ревностная католичка внушала мальчику, что гроза — проявление гнева Господня, и требовала, чтобы он крестился, как только завидит вспышку молнии. Джойс и повзрослев всякий раз трясся при звуках грома. Когда кто-то спрашивал у него, почему он так реагирует, Джойс отвечал: «Вам не понять, вы ведь не росли в католической Ирландии».