Чтение онлайн

Двинулись.

Остальные силы отряда, разделившись на две части, принялись обходить засаду с флангов. Но это была не засада. Это была немецкая разведгруппа и, как потом выяснилось, с «языком». Час от часу не легче! Но этого они не знали, да не могли знать. Сейчас, в этот момент. Первая мысль – опять «бранденбуржцы» охотой на них занялись. Ну и что? Чья сегодня возьмёт?

…Сгубил немцев мороз. Он в ту ночь нешуточный был, а ближе к рассвету и вовсе рассвирепел. Люто кусался. Сбились они в одну кучу на небольшой поляне. Грелись, по всей видимости, перед решительным броском. А на морозе оно и понятно: малюсенькое тепло от плотно прижавшихся друг к другу тел сморило в сон. Волей–неволей сладкая дрёма смыкала веки и убаюкивала сознание – сейчас – ещё немного – ещё чуть–чуть. И сладкий липкий сон уже не даёт пошевелиться, парализует волю и все дальше и дальше уносит на крыльях в безмятежное царство Морфея.

В общем, сыграл мороз злую шутку с разведгруппой… А может, они своими телами важного языка (армейский полковник из штаба по нужде ночью вышел и был оглушён в два счета и бесшумно утащен в лес в качестве важной добычи), обездвиженного и больше всех замёрзшего, обогревали? Полковник-то, как был в одной гимнастёрке, так и остался в ней. А морозяка-то ого–го – лютый! С ним не пошутишь.

Но как бы там ни было, проморгали немцы Никиту и его группу, проморгали. Дрёма в тылу врага – ненадёжный товарищ. Бдительность на нет сходит. А значит – пиши, плохи твои дела. Заснули фрицы, как в яму провалились.

…Подползли вплотную. По реакции Бурьяна Никита понял, что, кроме этих немцев, никого больше нет. Одна группа врага – и то легче! Ну уж с одной группой они-то справятся за милую душу.

Тут главное – внезапность. За своими посылать смысла нет. Ещё вспугнут закемаривших на опушке. Тогда ещё вилами на воде будет писано, как оно обернётся. Надо атаковать самим. Только самим. Медлить нельзя! Решено… Никита решил рискнуть, чтобы окончательно огорошить врага. Деморализовать его. По его команде Бурьян, грозно рыкнув, бросился на дремавших немцев. Эффект рыка овчарки был ошеломляющий, взорвав хрустальное безмолвие в морозной ночи. Немцы оцепенели от ужаса.

Кто-то из них со сна лишь успел выкрикнуть приглушённо: «Volf! Volf!» И все. И уже испускал последнее дыхание под плотно сжавшейся челюстью собаки на своём горле. Опасен, ох как опасен был Бурьян в таких вот скоротечных схватках, один на один! Молнией бросался на врага, с лету вцепившись ему в горло. Тот обычно и ничего сообразить не успеет, падая от стремительного броска громадной собаки. Бурьяну этого только и надо. Ну а мощная челюсть тольк о довершает начатую работу, ломая и круша, словно гигантские жернова, податливую человеческую плоть. Да и страх обуяет врага, заставляя цепенеть от ужаса. – Volf! Volf!

Волк! Волк! И как тут в штаны не наложить, когда вдруг на тебя бросается неизвестно откуда взявшаяся разъярённая лохматая махина, оскалив в прыжке клыкастую пасть. Секунда – и смерть, чур, чур не меня! Страх божий!..

Вот и сейчас кто-то из немцев принял, по всей видимости, Бурьяна за дикого волка. Сработало! Ещё как сработало… Мгновение – и уже вся фрицевская группа попала под острые лезвия финок. Кого не успели зарезать, застрелили в упор из трофейных «вальтеров», захваченных вот в такой же стычке с «бранденбуржцами» неделю назад.

Когда подоспел Ковалёв с отрядом, на опушке лежали бездыханные тела десятерых немцев. Мертвее не бывает. Тут же, одиннадцатым, распластался застреленный в горячке полковник штаба.

В кромешной темени поди разбери, кто свой, а кто чужой. Да и когда разбираться?

Лишь когда осмотрели убитых, сообразили, почему немцы задержались здесь. Видимо, делали короткий привал. Мало того что «язык» у них бременем был, так ещё и двоих раненых на себе пёрли. И, по всей видимости, один из них был командиром разведгруппы. Ну а с мёртвых какой спрос? Ни ответа, ни привета. Одно успокаивало Ковалёва – на «бранденбуржцев» они не были похожи. И то слава богу… Повезло им сегодня.

Отряд продолжил свой путь. А как прибыли на передок, тут же доложили о случившемся встречавшим их особистам. Ковалёв обещал с рассветом выделить самого шустрого из своих, чтобы показать место стычки. Осматривали-то убитых бегло, время поджимало. Оружие, конечно же, все прихватили. Ну, а там дальше особистам решать. Их работа. А у них своя.

Отряд, значительно поредевший за последние дни, ждал впереди изнурительный страшный бой. Кровавая страда неумолимо вершила своё лютое дело. И над полями недавних боев, поседевших от ранних крепких морозов, продолжало кружить вороньё.

Долго же ему ещё кружить…

Боль была нестерпимой. И сильно хотелось пить. Жажда иссушила всего его. Все мысли были только о воде. Хотя бы глоток воды! Но добротную немецкую флягу пробило русской пулей, и теперь она болталась на поясе бесполезным предметом. И ни капли спасительной влаги в ней. Мм–мм…

Вот и закончилось его везение, подумал он, теряя сознание, все кончено. Укокошили его Иваны.

…Какая эта была по счёту атака, он не помнил. Да и какая теперь разница. Вчера убили их ротного, того самого рыжего оберлейтенанта, присланного неделю назад. Не промахнулся Иван из своей трехлинейки. Бах – и пуля вошла прямо в сердце командира роты. Только успел напоследок нелепо взмахнуть руками и – готов. Отвоевался. Этот проклятый Иван, наверное, был «ворошилофф–стрелок». Носит такой значок на своей гимнастёрке. И гордится им.

Отчаянно дерутся русские… Засели возле леса у развилки дорог и ничем их оттуда не выкуришь. Перед ними хорошо простреливаемое поле. А на флангах они понатыкали мин и фугасов. Никак не подобраться! И в клещи не возьмёшь. Танки было сунулись в первый день, пытаясь обойти позиции Иванов и зайти к ним в тыл, так и взлетели все на воздух. Мощные фугасы у русских. То ли командир у них шибко грамотный, то ли воевать они поднаторели. Не сдаются, как прежде, целыми пачками, – пересчитывать не успеваешь. И что удивительно – за все дни боев ни одного перебежчика. Странно… Некому убегать от Сталина?

Ещё месяц назад, лишь наступят сумерки, то там, то тут слышно: «Немецкий комрад, них шиссеен! Сталин – капут!» У каждого такого перебежчика, как пароль, листовки, разбросанные накануне с самолётов. Пробирались к ним в темноте. Видно, боялись, что комиссары днём в спины постреляют. Трусливые твари! Ишь ты, усвоили – «них шиссен». Хоть и приказано было не убивать таких лиц, но и сам Шульце, и парни в их роте шибко не церемонились с ними.

Предатель – он и есть предатель. Он завтра и Курту Шульце в спину палить начнёт. Комиссар прикажет – он и будет стрелять. Галдят, сволочи, – «дойчлянд комрад…» Да и какие они нам, к дьяволу, товарищи? Чесались у него руки, и не раз… Но приказ есть приказ – не убивать. Чтоб душу отвести, ударишь «комрада» прикладом между лопаток и пинка ему под зад дашь. Что, не нравится? Морщишься?

Смотри, русиш швайн, будешь скалиться – ещё врежу, так врежу, что уже не подымешься.

А ты как думал: за просто так – руки вверх – и ты уже на все готовенькое рассчитываешь в великой Германии? Как это у вас, русских свиней, принято: хлеб–соль? Ага – держи карман шире! Молись, свинья, что по нашей милости ещё жив остался. Не пристрелили тебя.

А надо бы…

Ещё ему под зад пинка, да посильней – вали в фильтрационный лагерь. У нас 24 часа в сутки арбайтен. Яволь? Не будешь теперь на своей печи разлёживаться. А ну, пошевеливайся! Шнель, шнель!