Тайное Пламя. Духовные взгляды Толкина
Шрифт:
— Эльфы! Чего б я ни дал, только бы взглянуть, какие они! Возьмите меня на эльфов поглядеть, когда пойдете, а, господин Фродо?
Нить «эльфийскости» вплетена в человеческую природу через браки Берена и Лутиэн, Туора и Идрили, Эарендиля и Эльвинг. И наконец, брак Арагорна и Арвен предвосхищает Эпоху Людей, в конце которой и живем ныне мы. В Минас Тирите вновь зацветает Белое Древо, и «на небо высыпали все до единой звезды».
Прах Толкина покоится рядом с прахом его жены на Вулверкотском кладбище, чуть севернее Оксфорда, — под могильным камнем, на котором, как он и просил начертаны имена Берена и Лутиэн. Любовь этих великих героев Первой Эпохи — поэтическое осмысление собственной духовной и психологической биографии, завершившейся уходом в неведомый мир смерти.
Если история Берена и Лутиэн была для Толкина настолько важна, чтобы увековечить ее на могильном камне, вероятно, он воспринимал Берена и Лутиэн как «архетипы» человека и эльфа. То, что один из них — мужчина, а другая — женщина, предполагает, что Толкин наделял эльфов качествами, которые в значительной степени соотносил с женщинами, то есть чуткостью, созидательностью, музыкальностью, красотой, неизменной памятью, глубокой мудростью, несокрушимой верностью. Если это так, то «гендерная динамика» (иные критики у Толкина ее не усматривают) оказалась в самом центре и этой легенды, и всего цикла в целом, пусть и в прикрытой форме. Она представлена через исторические взаимоотношения эльфов и людей, причем отношения эти «переплелись» в нескольких судьбоносных браках, благословенных богами. Любовь к красоте, которую Толкин символически изображает как любовь к эльфам, и к Фаэри, и следовательно, к чарам, к воображению, к созиданию теснейшим образом связана с любовью мужчины и женщины. В жизни самого Толкина все так и есть — сочинительством он занялся в пору своего романа с Эдит, его творчество неразрывно связано с нею и с детьми. Кому, как не им он читал многие свои истории!
Нельзя не отметить, что при всей высокой эпической поэзии в центр «Властелина Колец» помещен не Гондор, а Шир, тесно связанный с домашним уютом. Именно в Шире надо искать окончательное слияние «эльфийского» с человеческим. И вот что мы находим.
В одном из писем Толкин замечает, что «главный герой» книги — не Арагорн, даже не Фродо. Это скромный садовник Сэм Гэмджи (L 131). В глазах читателя, хотя бы поначалу, Сэм представляется этаким Санчо Пансой для своего Дон Кихота. Однако именно потому, что Фродо поставлен выше повседневной жизни хоббитов, истинное воплощение Шира — Сэм, чьи корни уходят глубоко в ширскую почву. Взросление Сэма и исцеление Шира идут рука об руку. В рассказе этот двойной процесс сливается воедино, когда Сэм получает руку любимой девушки; а книга завершается не коронацией Арагорна и не отплытием Фродо на Запад, но возвращением Сэма домой, к жене и семье.
Перед ним был его дом. Там горел огонь в камине, там готовили ужин и ждали его. Рози встретила Сэма на пороге, провела в дом, усадила в кресло и принесла маленькую Эланор. Сэм устало улыбнулся и глубоко вздохнул.
— Ну, вот я и дома, — сказал он [97] .
История повествует об «облагораживании (или освящении) смиренных и малых» (L 181). Сэм — смиреннейший из хоббитов, слуга, лишенный каких бы то ни было честолюбивых устремлений — вот разве что поглядеть на эльфов и на олифантов и со временем обзавестись собственным садиком. Для него покинуть Шир из любви к Фродо — это великая жертва. В каком–то смысле он приносит в жертву Шир, причем сознательно — Сэм видит в зеркале Галадриэли, что родной край под угрозой, однако по–прежнему намерен идти вперед. Пока он идет, его путеводная звезда — любовь к Фродо. Планы Мудрых и судьба Средиземья его не занимают. Сэм знает одно: он должен исполнить свой долг и помочь хозяину, каким бы безнадежным это ни казалось. В решающий миг в Мордоре ему приходится нести на себе Кольценосца и даже само Кольцо.
97
Пер. Н. Григорьевой и В. Грушецкого.
Сэм приходит от незрелого неведения к умудренной невинности. Возвратившись в свою среду, садовник и исцелитель садов становится «королем» — ну, по крайней мере, мэром. В Приложениях говорится, что Сэма избирали Ширским мэром не менее семи раз; именно ему король Элессар доверил Звезду Дунэдайн, корону Северного Королевства [98] .
Сила Сэма — не в «железе», принесенном из Гондора, и не в искусстве обращаться с мечом. Сила его — дар исцеления, полученный от Галадриэли, ларец с благословенной землей из ее сада. Подобно Арагорну, он обладает способностью излечивать землю от ран войны, а благодаря этой целительной власти узнается истинный король, будь то в Гондоре или в Арноре. По замыслу Толкина, Сэм стоит рядом с Арагорном как «наследник Элендиля» архетип Друга эльфов.
98
В Приложениях к «Властелину Колец» сообщается, что в 1436 году по Ширскому летоисчислению король Элессар приехал к мосту через Брендивайн, чтобы приветствовать своих друзей, и подарил мастеру Сэмуайзу Звезду Дунэдайн. В комментариях к тексту «Поражение в Ирисной низине» Кристофер Толкин отмечает, что, скорее всего, речь идет не об Элендильмире, сделанном для Валандиля, и «мастер Сэмуайз получил какой–то другой (более уместный) дар». В примечаниях к черновикам «Властелина Колец» Кристофер уточняет: «После публикации «Утраченных преданий» двое читателей, <…> независимо один от другого, предложили мне версию о том, что, скорее всего, Звезда Дунэдайн — это серебряная брошь в форме лучистой звезды, какую носили Следопыты. <…> Несомненно, эти предположения верны» («История Средиземья», т.VIII, часть III, гл. 4).
Арагорн — отнюдь не единственный великий герой, с которым сопоставляется Сэм, если вчитаться в текст внимательнее. В преддверии неминуемой гибели на руинах Горы Рока Сэм со вздохом говорит Фродо:
Однако в неплохую мы сказку попали, а, господин Фродо?.. Услышать бы, как ее потом будут рассказывать! Как вы думаете, какое у нее будет начало? «А теперь настало время поведать вам о Фродо Девятипалом и о Кольце Судьбы»… И все смолкнут, как мы в Ривенделле, когда нам рассказывали про Берена Однорукого и про Великий Камень… Нет, хорошо было бы послушать, ей–же–ей!.. Интересно только, что произойдет дальше, когда кончится наша глава?
Читатель должен отождествить Фродо с Береном, как делает Сэм. Но предшествующая беседа наводит на мысль о более глубоком замысле. После того, как Голлум падает в Огонь, Сэм замечает окровавленную руку Фродо.
Бедная, бедная ваша рука!.. А мне даже перевязать ее нечем и боль нечем унять! Уж лучше бы он отгрыз палец мне — даже не палец, пусть руку, хоть всю целиком, не жалко! Только теперь он сгинул навеки, и мы больше с ним никогда не встретимся…
Желание «присвоить» наконец–то подавлено — одержимая жаждой обладания Тень канула в огненную бездну — и прощена. Фродо лишился пальца (так же, как некогда Саурону отрубил палец Исильдур), поскольку под конец объявил Кольцо своим (хотя Фродо нетрудно понять). Смиренный Сэм, возможно, и воспринимает его как великого героя, но в вышеприведенном замечании, самом его тоне именно Сэм ближе всех к Берену Однорукому, великому предку Арагорна, чье имя Толкин втайне применял к себе.
История Берена и Лутиэн эхом звучит во «Властелине Колец» благодаря любви Арагорна и Арвен. Если я не ошибаюсь, отголосок ее и долго откладываемый брак Сэмуайза с Рози — приземленная версия недосягаемых эпических браков между людьми и эльфами. Разумеется, Рози Коттон до эльфийской принцессы далеко, точно так же, как и жене Толкина, Эдит Брэтт. Тем не менее факт остается фактом: когда Сэм дает имя первому ребенку (а дочка, как сам он говорит, похожа на Рози), он отождествляет ее с цветком Лотлориэна. В томе «Саурон Поверженный» Кристофер Толкин сообщает нам, что в письме его отца к Мильтону Уолдману, где описывается предполагаемый Эпилог к «Властелину Колец», упоминается и о Эланор, «наделенная чудесным даром — внешностью и красотой эльфийской девы. В ней обретают утоление и разрешение вся тоска Сэма по эльфам» [99] .
99
См. также авторское примечание к хронологии в Приложении В к «Властелину Колец», в котором повторяется ссылка на эльфийскую внешность Эланор. Само имя «Эланор» составлено из эльфийских слов «звезда» и «солнце»; тем самым подчеркивается связь с тайной света — ключевым мотивом легендариума.
Возможно, именно этот комментарий особенно полно показывает, что для Толкина динамика мужского и женского начала подразумевает не просто пару, в которой гармонично объединены эльфийский и человеческий элемент нашей природы, но пару плодоносную, то есть открытую к благословению новой жизнью. «Эрос» смиренного Сэма, его любовь к эльфам, уводящая его в путь, — осуществлен и благословлен не просто через брак с Рози, но и через рождение в его доме Эланор и других детей.
Христианское откровение в романе «Властелин Колец» отнюдь не явно. Толкин размышляет о многих ключевых темах, занимающих богословов, но мысли свои облекает в художественную форму — по большей части в виде символов и образов [100] . Однако созданный им вторичный мир помещен в прошлом нашего мира. Это позволило более непосредственно увязать его с первичным миром, — когда это удавалось сделать, не разрушая концепции. Такие попытки Толкина свидетельствуют о том, как серьезно он воспринимал свой собственный замысел.
100
Богослов Луи Буйе, один из основателей международного журнала «Communio» (вместе с Гансом Урсом фон Балтазаром и Йозефом Ратцингером) Толкину весьма созвучен: тем более что Толкина он хорошо знал, навещал его в Оксфорде и высоко оценивал великую богословскую значимость его мифотворчества. Согласно Буйе, Толкин лучше любого другого понимал, что свершившееся Воплощение отнюдь не отменяет мифа — напротив, поощряет мифотворческий дар. Старые мифы говорят об ожидании, пусть и сбивчиво; Евангелию суждено было прояснить и оправдать это ожидание — правдивым рассказом о Боге, вошедшем в историю рода человеческого. Христианские сказки предвосхищают «преображение всего сущего», что и составляет высшую цель христианской надежды, — и корни этой надежды уходят в недосягаемые глубины. Новая задача поэтов после Воплощения — не просто явить нам отголоски и отблески потерянного рая, но показать нам образ рая обретенного. О дружбе Буйе с Толкином рассказывается в книге: Мichаёl Devaux, Tolkien: Les racines du l'egendaire (Ad Solem, 2003). Этим кратким резюме я обязан доктору Сиприану Бламайрзу.
Нижеприведенный отрывок из книги Луи Буйе «Космос: мир и кровь Господня» [Louis Bouyer, Cosmos: The World and the Gary of God (Petersham: St Bede's Publications, 1988)] эхом вторит ключевым темам «Сильмариллиона»: «Как бы Отцы [Церкви] ни пользовались терминами Платона для толкования таинственной реальности незримого мира, что господствует над миром видимым и открывается нам через него, доступный для понимания мир (как Отцы продолжали его называть) в их представлениях разительно отличался от того, что подразумевали древние греки… Отличие самоочевидно: согласно Платону, незримый мир — это мир идей, в то время как для христиан это — мир субъектов… Как указывал среди прочих Максим Исповедник, различие между платоновскими неизменными идеями и этими сотворенными сущностями заключается в том, что последние — это предвечные помыслы Господа, образующие по сути единую, однако ж бесконечно разнообразную совокупность Его неизбывной Мудрости. Более того, все они содержатся и в Сыне, живом Мире, через который Господь являет Себя. Следовательно, это живые помыслы, ведь все, что есть в Мире — это жизнь… Они безоговорочно доступны божественному зову — с того самого момента, как сообща пробудились к обособленному бытию под воздействием Духа. Все вместе, и каждый в отдельности, они пробуждаются к этому индивидуальному, хотя и единодушному, существованию, славя и восхваляя своего создателя…. Эти сотворенные блаженные духи в единородном Сыне подобны бесчисленным сынам Божьим, библейским bene Elohim, что, по словам Иова, пели вместе на заре мироздания. И сама вселенная, как мы знаем ее извне, в ее зримой вещественности, откликается на их пение, на песнь любви, melos amoris, воспламененную пламенем любви, ignis amoris божественного Духа (с. 195–196).
«Речи Финрода и Андрет» из десятого тома «Истории Средиземья» предполагалось включить в Приложения к Сильмариллиону. С богословской точки зрения это, пожалуй, самый интересный из всех опубликованных посмертно трудов. Текст производит глубокое, неизгладимое впечатление. Действие разворачивается в Первую Эпоху Солнца еще до встречи Берена и Лутиэн; Финрод, один из братьев Галадриэли, беседует со старой мудрой женщиной. К фрагменту прилагается детальный комментарий и примечания Толкина, в которых содержатся его самые продуманные размышления о смерти и душе, об отношениях людей и эльфов и о конечной судьбе обоих народов. Мы уже убедились (см. главу 4), что смерть — одна из главных тем в сочинениях Толкина. Здесь предмет разбирается наиболее подробно.