Чтение онлайн

Оставив щенка у нее дома, они вместе отправились к автобусной остановке.

— Спасибо, что не выдал меня. — Засовывая руки в карманы, проговорил Витя.

— Не за что. — Кирилл незаметно улыбнулся и отвернулся.

Он ни с кем не находился так долго рядом, кроме служителей церкви, после тех страшных месяцев, что ему пришлось пережить. Даже в школе, он не сильно контактировал со сверстниками. Иногда, он даже не понимал, как они могут себя так ужасно вести. Те бегали за девочками стаями, как голодные волки и всячески задирали бедных одноклассниц. То юбку им поднимут, то за косы начнут дергать, то обзываться примутся. Но самое любимое издевательство — это плевки слюнявыми шариками через ручку без стержня. Все его одноклассники никогда не привлекали его, как возможные друзья или товарищи. Он держался от них особняком, и вступал с ними в словесный контакт только по необходимости. Его никто не задевал, даже несмотря на то, что он сирота. Все знали, что он один. На различные родительские собрания приходил его наставник, который поддерживал его с самого начала. Кирилл всегда старался хорошо учиться, чтобы не было поводов вызывать Стёпу — именно так и звали его старшего пастыря — в школу. Многие родители приходили в школу за своими детьми, а Кирилл всегда сам возвращался в церковь. Много лет назад, мама тоже всегда забирала со школы, а до этого отводила и забирала сына из детского сада. Иногда ее сменял папа, если у нее, по какой-то причине, не получалось этого сделать. И он никогда не был один. После смерти родителей, он перешел в другую школу и потерял связь со всеми, с кем успел подружиться за те недолгие полгода. Однако, кто знает, может, он и сам был бы таким, как его сверстники, если бы не тот страшный вечер, произошедший в его жизни. После него многое изменилось, особенно он сам.

— А что с твоим голосом? — вдруг вывел его из собственных грустных мыслей Витя.

— Что? А это… — он грустно улыбнулся, хотя очень хотелось заплакать, как тогда, четыре года назад. — Ну… произошел со мной один случай. Точнее, не со мной, а с моими родителями. В общем, я так заболел, что у меня пропал голос.

Ком, вставший поперек горла, мешал говорить. Он не смог сказать самого главного. Кирилл вообще мало об этом говорил, а если быть до конца честным, то совсем не говорил. В последний раз, когда он рассказал трагичную историю о своих родителях, было как раз четыре года назад. Его об этом спросил священник. Когда его приютили в храме Божьем, он смог излечиться от тягостных воспоминаний и от ночных кошмаров, но лишь на время. Может, это и не было излечением, может, это было помутнение рассудка на время адаптации к новой обстановке. Он не знал наверняка. Но теперь все чаще, начинал вспоминать картины того происшествия и все реже мог совладать с собственными эмоциями. Вот и сейчас, вместо того чтобы просто сказать, что его родители мертвы, так же легко, как это сделал Витя, он чуть не зарыдал во весь голос. Сможет ли он, когда-нибудь, без дрожи в голосе, без слез в глазах, сказать, что его родителей больше нет? Сможет ли разглядывать их черно-белые фотографии без истерик и без щемящего чувства в груди? Сможет ли смириться с тем, что он один не по чьей-либо вине, а потому что такой была их судьба? Как сказал священник: "Теперь они в лучшем мире, рядом с Господом Богом. Они охраняют тебя, находясь рядом с ним в образе ангелов, у которых есть своя миссия". Так должно было случиться. Так надо. Это было неизбежно! Вот что ему говорят, но никто не может объяснить, почему именно так надо? Почему именно его родители? Почему, именно он должен был остаться один? Разве родители не должны охранять своих детей, находясь с ними рядом, а не рядом с Богом?

Но сейчас, шагая рядом с Витей, который тоже теперь один, ему стало чуть легче. Он не рад, что Витя сирота, нет, ни в коем случае! Кирилл лишь начинает осознавать, что не единственный такой на белом свете. Есть и другие, кто лишился родителей, кто растет совсем одиноким. Витя его понимает. Он знает, что испытывает человек, когда за его спиной не стоят родители и не поддерживают каждый новый шаг своего сына. Ведь именно этим обычно занимаются родные. Смотрят любящими глазами и сердятся, если ты совершаешь ошибку. Поправляют, отчитывают, переживают и согревают своим теплом. Так было и с ним когда-то и с Витей. Но то время ушло безвозвратно, теперь они сами по себе. Навсегда.

— Я что тебе сказала, никаких игр, пока не сделаешь домашнее задание! — женщина в белоснежном сарафане и таких же белых босоножках, стояла возле подъезда и тянула за руку, яростно сопротивляющегося мальчугана, который был младше их года на два.

— Мам, но я хочу играть. Уроки я потом сделаю!

— Нет, уроки сейчас, а уже потом все остальное. — И с этими словами поволокла его внутрь подъезда.

Кирилл и Витя переглянулись и улыбнулись друг другу.

— А мне можно не делать уроки.

И расхохотавшись, Витя положил руку Кириллу на плечо и ускорил шаг к остановке. Они быстро уходили и не видели, как в тот же подъезд, минутой позже, заходила семья. Мама, отец и двое ребят. Один из которых, лет пяти, сидел у папы на плечах и заливисто смеялся от папиной шутки, а второй, чуть постарше, давал маме откусить мороженое в стаканчике и радостно улыбался тому, что у него есть мама, папа и такой чудный брат-шалопай.

Наши дни.

Приняв душ, я вышел на кухню, вскипятить чайник. После такой ночи необходимо подзарядиться чашкой кофе, а лучше двумя. Экзамен в институт начинался лишь в одиннадцатом часу, так что времени на сборы предостаточно. Для начала не мешало привести в порядок мысли, поэтому я включил телевизор. Не самое подходящее средство, все же лучше, чем ничего. Как раз показывали утренние новости, рассказывая о происшествиях минувшего дня, постепенно возвращая меня к действительности. Попивая кофе, я слушал диктора, и он плавно перешел к самой неприятной из новостей. С недавних пор в городе обосновался маньяк-психопат. О нем трубят на каждом шагу, всех предупреждают, призывают к осторожности, только вот словить его не могут уже второй год. Появляется он редко, но, как говорится, метко. Заявляет о себе стабильно и громко. Он уже прославился и вписал себя в историю своей изощренностью и жестокостью, только вот гложет сомнение, смогут ли его изловить? Цель его действий не ясна, но они настолько чудовищны, что не стоит искать в его преступлениях и капли смысла. Этот больной ублюдок убивает подростков в возрасте тринадцати лет, расчленяет их и бросает останки в заброшенные колодцы. До его появления никто и не знал, что такие еще остались в столице. Именно сегодня ночью произошло десятое убийство. В то время как я страдал от долгого воздержания, какой-то малец попал в лапы истинного монстра, и одному ему известно, что он пережил, пока находился наедине с этим выродком. Теперь его нет в живых. Тело, точнее его останки, нашли около Щелковского шоссе. Совсем недалеко от института, в котором сегодня экзамен. Это произошло так близко, и в тоже время, ощущение, что где-то в другой реальности. Я всерьез задумался о происходящих вокруг страстях. Ведь, в то время, когда ты занимаешься своими делами, поглощённый собственными хлопотами, и тебе нет дела до проблем окружающих людей, жизнь не стоит на месте. Подростков жалко. Их родных и близких, уверен, всех терзает один вопрос, почему именно они пострадали?

Не самое хорошее начало дня. Допив кофе, я пошел одеваться. Надо перевести мысли на обдумывание экзаменационного наряда. Погода нынче разбушевалась, даже не смотря на начало августа. То ветер, то солнце, то дождь, то все одновременно. Кроссовки, светлые джинсы, водолазка и ветровка. Под водолазку учебник, на всякий случай. На нос темные очки, зонтик подмышку. Настя знает, как поступать, когда меня нет дома. Пусть высыпается.

До института добраться можно лишь на метро. Место, высасывающее всю энергию, сжирающее все нервы. Любое столпотворение вгоняет меня в тоску. Но это неизбежно. Другого пути нет. При чем во всех смыслах этой фразы. До Черкизовской ехать и ехать, но что самое главное, Сиреневый бульвар, где и расположен университет, находится вблизи того самого Щелковского шоссе, где произошло последнее убийство маньяка-расчленителя. В общем, настроение мое было крайне подпорчено, а мне еще экзамен сдавать.

Поездка заняла час с лишним, и втоптала все мои попытки настроиться на позитивный лад в мраморные плиты пола метрополитена. Давка, раздраженные, ругающиеся люди, духота. С нетерпением торопился выбраться на свежий воздух, стараясь не думать, что придется еще ехать обратно в таких же условиях. На улице было не менее людно. Приходилось маневрировать среди снующих туда-сюда пешеходов, некоторые из которых умудрялись ходить медленным, прогулочным шагом, раздражая своей беспечностью тех, кто торопился. Москва слишком суетлива и неприветлива. Она раздражает своей нервозностью. После двух лет проживания в этом холодном, зазнавшемся городе, я понял, что совершил ошибку, приехав сюда. Но дороги назад уже нет. В моей жизни не осталось людей или места, куда можно вернуться. С горем пополам окончил школу и сразу же ломанулся сюда. Черт дернул остановить свой выбор на этом злосчастном месте. Правда я и не выбирал вовсе, само собой материализовалась в голове эта мысль. Видимо, у людей из маленьких городов на подсознательном уровне витает идея перебраться в столицу. Но до чего же обидно, что все силы я пустил на осуществление своих желаний именно здесь, в этом пафосном городишке. Вот подзаработаю немного и укачу в какую-нибудь глухомань. Или еще куда, но тут не останусь точно! Даже пенсионеры здесь надоедливые. Пока вышагивал по дороге, в меня со всего размаха влетела сгорбившаяся бабуля с трясущимися руками. При этом на землю чуть не свалился я, а не она. Бабушка везла тележку сзади себя, наверное, это и помогло ей удержать равновесие. Однако это не помешало старушенции закатить истерику, не забывая подправить все это парочкой крепких словечек. Тут же сбежался народ, для выяснения отношений. А народ этот состоял из таких же бабушек и дедушек, потому что больше никому не было до этого скандала дела. Может тут поблизости поликлиника или отделение банка? Выслушал претензии я, молча. Не считаю нужным вступать в перепалку с шайкой пенсионеров, которые в любом случае меня переговорят. Волна негодования плавно стекла с меня и перебралась в самую гущу возмущенной группы. Бабули затеяли продолжить дискуссию в более расширенном ключе, затрагивая всю молодежь в целом, оттеснив меня на самый задний план. Не воспользоваться этим было бы вверх глупости. Лишь когда я разворачивался, чтобы уйти, кинул напоследок взгляд на эту скандалившую толпу, и по спине у меня пробежал неприятный холодок. Одна из седовласых бабушек, которая все это время молчала, теперь просто смотрела мне в след своими почти белыми зрачками. Ее тяжелый взгляд из-под опущенных век проник в самую душу. Бабуля смотрела, не моргая, будто считывала информацию обо мне, боясь пропустить даже мелкую деталь о моей сущности. В ответ на это я нахмурился, а она приподняла уголок губ в ехидной ухмылке, развернулась и пошла прочь, показав всем свою сгорбившуюся под тяжестью лет спину.

Странная бабуля. Чем я мог ее заинтересовать? Никогда не видел таких выцветших глаз. Из-за их необычности, ей удалость произвести на меня впечатление. При чем не самое приятное. Однако, это всего лишь одна из тех буйных пенсионерок, не стоит думать об этом слишком долго. Наконец я дошел до нужного здания института. Не раздумывая более ни секунды, я зашел внутрь. Студентов — целый коридор. Опять толпа! Протискиваться не было никакого желания, поэтому я решил переждать, пока рассосется народ. Ждать пришлось долго, но зато пройти в нужный кабинет не представляло особого труда. Окружающая среда не была какой-то примечательной и ничего особенного собой не являла. Наоборот, создавала атмосферу унылости, угнетенности и развивала физическую утомленность. Пожизненно бежевая потрескавшаяся краска на стенах, темный пузырчатый линолеум застилает пол, двери не прибавляют охоты постучать в них. И вряд ли в этом здании найдется хоть один уютный уголок. В общем, все, как всегда. Ничего экстраординарного или впечатляющего. Аудитория номер 56 расположилась на третьем этаже. Лестница и вовсе показалось мне мертвой. Толи мой настрой, то ли обстановка делали это место каким-то непрезентабельным. Наверное, стоит пообжиться. И причина такой неприязни, наверняка, кроется в моем напрочь испорченном настроении.

Непонятные ощущения одолевают со вчерашнего вечера. Чувствую себя не в своей тарелке. Меня без конца что-то тревожит с вечера, но что именно, понять не могу. Густой тяжелый осадок, так ничем и не вымывается с ночи. Давненько у меня не было такого душевного смятения и такое состояние перед экзаменом еще больше раздражает. Вышагивая по коридору, я всеми силами старался найти способ отвлечься от хандры. Может причина все же в предстоящем экзамене? Все-таки биологию сегодня сдавать, а я ее никогда не любил. У меня, вообще мало было любимых предметов, именно поэтому я до сих пор не студент вуза. Возле аудитории собралось с полсотни ребят. Мельтешили перед глазами, паниковали, листали тетради и учебники, выспрашивали друг у друга ответы на вопросы. Никогда не понимал, зачем создавать у себя кашу в голове, всеми этими заучиваниями за пять минут до экзаменов или зачетов. Как говорится: «Перед смертью не надышишься». Но не смотря на суматоху, некоторые девчонки уже откладывали в сторону книги, чтобы вдоволь полюбоваться новоприбывшими парнями, одним из которых был я. Учеба учебой, а вот личные отношения еще никто не отменял.

Дверь в аудиторию открылась, призывая нас зайти. Мужчина в костюме со сдвинутыми к переносице бровями, грозно взирал на будущих студентов и что-то бормотал себе под нос, а может просто дергал толстыми губами. Удивило то, что экзамен мы будем сдавать сидя в аудитории, а не в обычном классе с партами, как это происходило в прошлые мои разы. Тем лучше. Забравшись как можно выше с билетом в руке и чистым листком бумаги с печатью, я принялся бесшумно листать страницы учебника, который, предусмотрительно, припрятал под водолазкой. В билете было что-то про клеточную теорию, эволюцию, ДНК и объяснение слова «гомеостаз». В сущности, в смысл моих переписываний я не вникал. Старался искать похожие слова и писать до тех пор, пока все не перепишу или же пока не выгонят с позором «вон» за списывания. Два листа были полноценно исписаны. Через полчаса я смог спуститься к злобному мужику и пересказать все-то, что смог списать. Получилось, как мне показалось, более-менее, сносно. Но преподаватель так не считал, поэтому решил завалить меня дополнительными вопросами, к которым я совершенно не был готов и с треском провалился в ответах. И двух слов связать не получилось. Да и из чего их связывать, если в голове одна пустота? Словом, конец экзамена прошел для меня в мучительных пыхтениях, судорожных глотаниях слюны и в итоге усталым покачиванием головы профессора. Сделать я уже ничего не мог и потому, просто встал и вышел. Итоги экзамена должны были сказать сразу, из-за чего мне пришлось еще задержаться, но для меня это казалось бессмысленной тратой времени. Не найдя более подходящего места для грусти, я уселся на подоконник и уставился на двор университета. С такими отвратительными ответами, я могу пролететь, как фанера над Москвой. В тоже время, нервное напряжение немного спало. Лучше того, что я продемонстрировал в классе, мне показать не удалось бы. Остается только плыть по течению и ждать, что встретиться на пути, а дальше действовать по ситуации. В принципе, так и живу. Ничего не планируя, не ожидая подарков от судьбы. Прошло то время, когда можно было позволить унестись в страну собственных фантазий, не думая о том, что будет завтра. Взрослая жизнь не радужная. В ней есть приятные моменты, но в основном, со временем, жизнь превращается в серую, липкую массу, засасывающую тебя без остатка в свою унылую, зыбучую трясину повседневных проблем и болезненное отчаяние от несбывшихся мечтаний. И у меня были мечты, когда-то. Очень давно. Чем только я не хотел заниматься в жизни, но в итоге я стал обычным разнорабочим, хватающимся за, возможно, последнюю соломинку. Тонкую нить в лучшую жизнь.