Чтение онлайн

Здесь заканчивался перевод двух «говорящих досок» из Сантьяго. Гартог приступил к чтению третьего документа. Листок дрожал в его руке и твердый голос был взволнован, когда он продолжал:

«- Такова тайна божественного племени.
–  Трое должны быть обучены священному языку. Двое должны знать священный текст. Один должен принять священное сокровище и передать его, когда Инти его призовет, двум пережившим его, а те изберут третьего посвященного. Проклят тот, кто не выполнит этого.

–  Лицо Инти - круг. Круг неба там, куда Инти бросает свой первый взгляд. Кругл камень. Кругл колодец под ним.

–  Один есть Инти. Двенадцать суть лики Муни. Два - шесть - девять - и - один - и Земля раскроется.

–  Гугатое начертал путь.

–  Один есть Инти. Двенадцать суть лики Муни. Три - восемь - одиннадцать - и - один.

–  Круглы уста Гугатое. В них пламя. Будь осторожен.

–  Кириру охраняет путь. Дави его глаза. Открой свои.

–  Пусть Муни низведет воду морей на неверного.

–  Такова тайна Рапа-Нюи...»

Молчание упало среди нас свинцовой пеленою. Гартог с пылающими щеками перечитывал про себя перевод этих документов. Флогерг, в глазах которого горела неукротимая ненависть, следил по танцующим на стене теням за каким-то миражем, который окрылял его будущую месть. Корлевен, сжимал трясущуюся челюсть усилием воли, обыкновенно такой спокойный и скептический, казалось, опьянен какой-то устрашающей перспективой. А я, я видел перед своими глазами, я своими глазами видел женщину с растрепанными волосам, с полуголым станом, влачащуюся у моих ног, умоляя о прощении и падающую в отчаянии под бичом моего презрения.

–  Еще одно слово, - сказал Гартог сдавленным голосом, - Рапа-Нюи - это ведь?..

–  Остров Пасхи носит в атласах различные имена, - прервал доктор Кодр.
–  Англичане называют его землей Девиса или Истер-Исланд; немцы и голландцы - Остер-Инзель; полинезийцы - Вангу. Но древнее его имя, настоящее имя, то, которое давали ему его исконные обитатели, возвращавшиеся на «Галатее» и на «Алмазе», это - «Рапа-Нюи», а Рапа-Нюи на языке, теперь исчезнувшем, значило...

–  Значило?..

Доктор еще раз улыбнулся своей дьявольской улыбкой и закончил:

–  ...Золотая Пропасть!

Ночь побледнела; робкий красный луч зимнего солнца, скользя с просыпающегося горизонта, зажег пожаром стекла высокого стрельчатого окна и рассыпал по стенам отблески рубинов, сапфиров, изумрудов и аметистов, оправленных золотом.

И в нашем возбужденном воображении нам показалось, будто перед нашими ослепленными взорами открывается тайник таинственного и страшного сокровища Рапа-Нюи.

–  Число?

–  Шестнадцатое апреля.

–  Час?

–  Девять часов, пятьдесят три минуты, шестнадцать секунд.

–  Погода?

–  Слабый, западный бриз, облачная ночь, спокойное море.

–  Место?

–  27° 6' 15" южной широты, 112° 10' 30" западной долготы от парижского меридиана; по крайней мере таковы последние данные, полученные при заходе солнца.

Флогерг записал на своем блокноте эти сведения, любезно сообщенные ему Корлевеном, и затем продолжал:

–  Ну так вот, 16 апреля, в девять часов пятьдесят три минуты шестнадцать секунд вечера, на 27° 6' 15" южной широты и 112° 10' 30" западной долготы, я, Гектор Флогерг, добровольный пленник на борту трехмачтового судна «Зябкий», покинувшего Папити, гавань отплытия, уже две смертельно скучные недели тому назад и направляющегося по прямому направлению к черту на кулички, настоящим заявляю и утверждаю: во-первых, что мне смертельно надоело жить под парусами, заставляющими вас плавать по линиям зубьев пилы...

–  Это называется менять галсы, - смеясь, поправил Корлевен.

–  Спасибо, морской волк; но продолжаю: что мне смертельно надоело жить, меняя галсы; во-вторых, что меня тошнит от бесконечной горизонтальной поверхности; в-третьих, что я отдал бы все коробки мясных консервов, которыми нас пичкают, лишь бы увидеть, как простая скала перерезает монотонную линию горизонта и как на вершине этой скалы растет салат, ничтожный маленький кустик несчастного салата, но свежий и зеленый. «В подтверждение каковых обстоятельств, - как сказал бы нотариус Бикокэ, - подписываю настоящее и предлагаю содоговаривающимся подписаться вместе со мною».

Мы все четверо после обеда собрались на корме парусника. При пляшущем свете сигнального фонаря, подвешенного к такелажу, Гартог усиливался продолжать чтение. Флогерг продолжал перечислять свои путевые впечатления; Корлевен и я, растянувшись на удобных полотняных креслах, смотрели, как среди тяжелой тропической атмосферы вьется и подымается дым наших сигар.

После выходки Флогерга наступило молчание. Порыв более жаркого ветра заставил выступить на наших лбах крупные капли пота и придавил нас, еще более изнеможенных, к нашим складным креслам; мачты, минутою раньше слегка наклоненные, снова выпрямились, ослабевшие паруса лениво захлопали во мраке, издавая глухое и нежное шуршание; журчание воды о кузов прекратилось; широкая и мягкая зыбь, мягко вздувая свинцовое море, точно ленивым размахом рук, закачала гинь-лопарью, блоками фала и шкота.

–  Если в этой пропащей стране это называется зимою, то каково же будет лето!
–  сказал Гартог, вытирая лицо.

–  Это еще не зима, - поправил его Корлевен.
–  Здешний апрель соответствует нашему октябрю. Еще дуют пассаты, и именно это задержало нас. При нормальных условиях западные ветры должны были бы донести нас в десять дней от Папити к месту нашего назначения. Жаловаться на корабль нельзя, он вовсе не плох, а капитан его, хотя и метис, умеет править рулем, управлять парусами и держать в повиновении свою черномазую команду.

–  Этот дылда Корлевен всегда доволен, - восхитился Флогерг.

–  А вы не всегда достаточно философ, - улыбнулся тот.
–  Но в конце концов, Флогерг, на что же вы жалуетесь? Переход до Сиднея на борту «Андромеды» был великолепен.

–  Да, а этот проклятый угольщик, который мотал нас от Сиднея до Папити? Можно ли представить себе более черную барку и более неудобное помещение? И затем - для чего весь этот длинный крюк?

–  Наш путеводитель - доктор. Я думаю, что ему нужно было собрать несколько черепов в Ботанибее.