Чтение онлайн

— Это модель домашних чар, — сказал Натаниэль. Голубой свет осветил угловатые плоскости его лица и заблестел в серых глазах, когда он, наклонившись, внимательно изучал текст. — Именно так они выглядят в фундаменте. Я думаю, что этот — надзиратель, который не пускает в сад посторонних. Мой отец отключил его во время ремонта; помнится, там произошел неприятный инцидент с лапчатой собакой Леди Трокмортон.

— А почему мы не можем просто пойти и посмотреть на сами чары? — спросила Элизабет, удивляясь, что не подумала об этом раньше, но, опять же, до сих пор она представляла себе чары как неосязаемые слои заклинаний, невидимо наложенные на поместье, а не физические массивы, как круг вызова на втором этаже.

— Раскрывать их опасно. Они были созданы старым колдовством, запрещенным со времен Реформ. И они запечатаны под сотнями тонн камня. Я видел один раз, потому что отцу пришлось восстанавливать пол после затопления подвала. Это было целое производство — Магистериум прислал десятки чиновников, чтобы проконтролировать. Так что если нам и придется на них посмотреть, то только в крайнем случае. — Он сжал руки в кулаки и прижался к ним ртом, пристально глядя в гримуар. — Комната монументов… где мы можем ее найти?

— Дверь находится рядом с бюстом Эразма Торна, недалеко от южной гостиной. — Мимолетная улыбка коснулась лица Сайласа. — Желаю вам обоим удачи.

***

— Что он имел в виду, когда сказал, что дверь была закрыта? — спросила Элизабет, с любопытством разглядывая пустую деревянную обшивку рядом с бюстом Эразма. Двери не было видно.

Натаниэль в жилете и рукавах рубашки расхаживал взад-вперед перед глухой стеной, стуча тростью по полу. Он попытался пробормотать несколько заклинаний, но ни одно из них, похоже, не помогло; все, что он мог сказать в ответ на свои попытки, — это слабый запах колдовства, витавший в воздухе.

— Вы когда-нибудь замечали, что внутри усадьба кажется больше, чем снаружи? Многие комнаты были созданы с помощью колдовства, и когда нынешнему хозяину дома они больше не нужны, он — или она, в некоторых случаях — приказывает их закрыть. — С тихим шипением боли он опустился на колени, чтобы осмотреть плинтусы. — В обычных домах для этого нужно накрыть мебель и запереть двери, но в колдовских домах мы исчезаем прямо из комнат. По-видимому, где-то здесь есть даже бальный зал, но я никогда не мог его найти.

Элизабет не понимала, что делает Натаниэль. Возможно, он искал какую-то потайную задвижку.

— Куда они деваются, когда ими никто не пользуется?

— Думаю, их складывают в стены. — Натаниэль опустился на пол, прижался щекой к паркету и пристально вгляделся в щель. — Ты когда-нибудь видела эти бумажные кукольные домики, которые открываются изнутри книги? Это точно такой же, по крайней мере, так мне объясняла мама.

Элизабет сразу поняла, о чем он говорит. Однажды она уже видела такой кукольный домик, но это был гримуар, а не обычная книга. Колдун сделал его для своей больной дочери, которая умерла, не дождавшись окончания работы. Его перевезли в Саммерсхолл на реконструкцию, и директор показывал его Элизабет, когда она была совсем маленькой, всего пяти-шести летней, поэтому воспоминания были похожи на сон: как огромный позолоченный фолиант открывался крошечным ключиком, который колдун сделал для своей дочери, чтобы она носила его на шее, как библиотекарь, а затем страницы сами собой раскрывались, открывая комнату за комнатой, складывающиеся предметы мебели отрывались от бумажных стен. Окна со ставнями открывались и закрывались, сквозь занавески проникал настоящий свет, цвет которого менялся в зависимости от времени суток. Обои и обивка мебели были тщательно прорисованы. И даже звуки: звон клавесина в музыкальной комнате, треск камина в кабинете, пение певчей птицы в клетке в зимнем саду.

Последняя комната представляла собой миниатюру спальни маленькой девочки. Но в этой комнате не было ни звука, только тишина.

— Надо пойти поискать их, — сказала она, испытывая тот же трепет удивления, что и при взгляде на гримуар, и ту же острую боль в сердце. — Интересно, похожи ли они на тот проход в Королевской Библиотеке, который привел нас в архив? Натаниэль, — добавила она, нахмурившись, — твой дом действительно живой, как и Королевская Библиотека?

Она пропустила его ответ мимо ушей, потому что, как только она задала этот вопрос, она увидела дверь.

Уголком глаза она заметила дверь. Ее очертания слабо мерцали, как мираж, а когда она обернулась, чтобы посмотреть на нее прямо, она исчезла. Но пока она пристально смотрела на стену, заставляя ее подчиниться, она медленно таяла, как бы смущаясь и застигнутая врасплох. Пыль покрывала дверную ручку и лепнину, как будто ее не трогали десятилетиями. А на фасаде висела потускневшая латунная табличка с надписью «Комната Монументов».

— Благодарю, — формально сказала Элизабет, открывая дверь. Она полагала, что с потенциально разумными магическими домами, равно как и с книгами, следует быть вежливой.

— Не стоит меня благодарить, Скривнер, — сказал Натаниэль с пола. Он все еще заглядывал в щели в плинтусе, ползая по нему на руках и коленях. — Я встану для тебя на четвереньки, когда пожелаешь.

Не отрывая взгляда от двери, Элизабет потянулась вниз, взяла его за руку и подняла на ноги.

— Ах, — сказал он, просветленный. — Конечно, я должен был догадаться — твоя невосприимчивость к магии не позволяет комнатам скрываться от тебя. Хотя, похоже, тебе пришлось немного похулиганить, — добавил он, заметив, что Элизабет все еще смотрит на дверь; у нее было ощущение, что в противном случае она снова попытается исчезнуть. Убрав трость под мышку, он взялся за ручку двери.

Как только дверь открылась, Элизабет поняла, что Сайлас имел в виду, говоря о некоторых проблемах. Помещение очень напоминало тесную каталожную комнату Королевской Библиотеки со старыми деревянными ящиками, расставленными вдоль стен от пола до потолка, но в данном случае большинство ящиков висели открытыми и перекошенными. Теплый, сиропный свет, льющийся через многостворчатое окно, мерцал тенями десятков гримуаров, хаотично порхающих в воздухе. За десятилетия отсутствия присмотра все они совершенно одичали: на пыльных половицах валялись истрепанные страницы, а два маленьких гримуара налетели на третий и начали его разрывать.

— Нет! — закричала она и бросилась внутрь, чтобы прекратить драку. Разбирая три гримуара и отбиваясь локтями от вырывающихся страниц, она заметила, что на каждом из открытых ящиков висит пожелтевшая, облупившаяся этикетка с указанием годов: 1511–1515, 1516–1520 и так далее.

— С тобой все в порядке, — сказала она потрепанному гримуару, слабо трепыхавшемуся в ее обхваченных руках. — Не волнуйся. Я тебя починю.

Неудивительно, что сбежавшие гримуары перессорились между собой. Старшие не соглашались с изменениями, записанными в младших, младшие обижались на устаревшие мнения старших. Ящики предназначались не только для упорядочивания, но и для того, чтобы держать их отдельно друг от друга. Отсортированные в хронологическом порядке, они помещались вместе с другими гримуарами, которые им нравились или, по крайней мере, которые они не пытались разорвать на части.

— Боже мой, кажется, этот гримуар съели, — сказал Натаниэль, глядя на маленькую груду кожи и пергамента в углу. Он только что вошел, его трость постукивала по пыльным половицам.

Гримуары как один замерли, повернувшись в его сторону.

— Тебе лучше пригнуться, — сказала Элизабет, но ее предупреждение прозвучало слишком поздно. Шквал чернильных приборов уже разлетелся по комнате.

***

Быстро стало ясно, что прочесать записи семьи Торн будет нелегко. Натаниэль заморозил все гримуары заклинанием — они неподвижно висели в воздухе, окруженные пульсирующими контурами изумрудного света, — но их было несколько десятков, и они страдали от самых разных недугов. Среди них распространилась инфекция Белого Мотылька, что неудивительно, ведь эта магическая плесень процветает в теплых, плохо проветриваемых помещениях, а кроме того, в большинстве гримуаров не хватало страниц, вырванных в результате десятилетних разборок.