Чтение онлайн

Дома дед дал мне горсть сушеных луковичек и велел растереть их помельче. Я взял одну и стал рассматривать. На вид она была очень знакомая, но я никак не мог вспомнить, что это за растение. Федор Иванович внимательно наблюдал за мной. Я попробовал луковичку на вкус, понюхал и наконец изрек:

– Тимофеевка, да?

– Верно! Так ее люди зовут, да не всем известно, что корень у нее луковичкой и что у нее еще одно имя есть.

– Да, – обрадовался я. – Бабушка рассказывала, что ее одолень-травой тут называют.

– Молодец, и это знаешь, – похвалил дед. – Вот только одолень-травой она становится, когда взята на Аграфенину ночь [1] , при красной луне и между младшими деревьями.

– Деда Федя, а какие деревья младшие?

– В лесу, внучек, осинка да ива младшими считаются. Они хозяевам леса путь указывают и силушку земную притягивают. Вот когда в Аграфенину ночь луна красным глазом землю между ними осветит, а тимофеевка ей серебряным светом ответит, она одолень-травой и становится. Тогда, внучек, она любое зло побороть может, потому что Аграфенину боль на себя приняла, злой стала. Сожми луковку пальцами, сам увидишь.

Я взял луковку и сильно сжал. Рука мгновенно стала тяжелой, онемела до самого плеча, ее заломило. Я вскрикнул и попытался бросить корешок, но пальцы не слушались. Рука опустилась вниз и не желала подниматься. Дед усмехнулся, взял мою ладонь и вынул луковку, затем двумя пальцами легонько стукнул меня по плечу. Руку сразу отпустило, она снова подчинялась моим командам, но еще долго ледяной холод сковывал движения.

– Видишь, какую силу одолень-трава имеет, – сказал дед Федор.

– Почему рука так замерзла? – спросил я, растирая онемевшую конечность.

– Потому что сила в нее вошла, – ответил дед. – А когда человек силу извне принимает, ему всегда холодно делается. Да ты не бойся, это скоро пройдет. Вот силушка по телу разольется, и пройдет.

Старик взял растертые луковки, высыпал в смесь брусники и ореха и продолжил все это смешивать.

– Деда, а почему, когда я луковки растирал, рука не болела?

– Потому, внучек, что пестик из ивы сделан, ива из воды рождена, вот вода силу одолень-травы и сдерживает.

Он переложил смесь из миски в глиняный горшочек, отнес в дом и поставил в печь томиться, а сам продолжал рассказывать.

Как-то очень быстро и незаметно дед Федор стал мне другом. Может быть, благодаря его простоте и своеобразной мягкости, может, еще почему, но не прошло и полдня, а я уже относился к нему, как к бабушке.

– Сейчас, внучек. Состав немножко в теплой печке потомится, потом мы в него медку добавим и в холодок деньков на десять поставим. А как настоится – сок чистотела в него пойдет, кора ивы и корешок рябинки. Это снадобье надо под дубом до полнолуния зарыть, потом процедить, и готово будет.

– Деда, а что им лечить можно?

– Много что, внучек. Такой состав кости быстро сращивает, спину правит, старому человеку сил добавляет, а молодому разум проясняет, с горячкой справляется и камни растворяет. Бывает, и раковая болезнь перед ним отступает.

Дед достал горшочек из печи, понюхал содержимое, подержал над ним руку, удовлетворенно кивнул, добавил в него немного меда и унес в погреб. Вернувшись, он налил еще меда на блюдечко, отрезал ломоть хлеба и протянул мне.

– На, внучек, покушай! Недавно борти [2] проверял, хороший мед в этом году. А я пойду скотину посмотрю.

Скотины у деда Федора было немного: лошадь Клава, коза Люська, две безымянные овцы и четыре курицы с петухом. У Люськи был маленький козленок Васька, который все время то вертелся под ногами, то забегал в дом, вскакивал на лавку, пытаясь что-нибудь стащить со стола.

– Вот я тебя, пострел! – Дед грозил озорнику пальцем. Васька тоненько блеял, будто смеялся, и удирал на улицу.

Мед действительно был замечательный – душистый, с легкой горчинкой, очень нежный. В нем, казалось, собрались все ароматы леса и луга. Я быстро вылизал блюдце, доел хлеб, вышел на улицу и стал ждать деда. Васька тут же подбежал и начал бодаться. Я погладил его по спинке, он обрадовался моему вниманию и весело заскакал по двору. Тем временем вернулся дед Федор. Он посмотрел на резвого козленка, улыбнулся и поманил меня пальцем.

– Пойдем, внучек, с сосной пообщаемся.

В десятке шагов от дома стояли несколько сосен. Дед подошел к самой большой, погладил ствол и, приложив к нему ладони, замер. Я подошел к другому дереву и повторил его действия. Сначала ничего не происходило. Сосна тихонечко шумела и поскрипывала. Потом я почувствовал какое-то движение под корой. Оно постепенно усиливалось и передавалось моему телу. Земля покачнулась, задрожала, я потерял чувство реальности. Мне казалось, что я плыву по воздуху, земля под ногами исчезла, словно я стоял на мягкой облачной массе и легкий ветерок нес меня куда-то.

Перед глазами сменяли одна другую картины. Я летел в солнечном свете над деревьями, слегка покачивающимися на ветру, и тело покачивалось в такт с ними. Их верхушки сменились широкой водной гладью изумрудного цвета, затем возникли пики гор, пески, не помню что еще. Я пребывал в чувстве невообразимого блаженства и легкости. Не знаю, сколько это продолжалось, мне показалось, что очень долго.

Вдруг все кончилось. Я все так же стоял, прижав ладони к дереву. Дед Федор был за моей спиной. Он смотрел на меня и улыбался. Тень от сосны все еще упиралась в большой пень. Значит, времени прошло совсем немного.

– Ну что, внучек, познакомился с сосной?

– А что это было, деда Федя?

Федор Иванович уселся на пенек, достал табак, газету и скрутил козью ножку. Не торопясь закурил, посмотрел на солнце и начал рассказывать:

– Мир, внучек, так устроен, что все друг другу помогают. Каждое деревце, каждая травинка, каждый зверек друг от друга помощь имеют. Что один не доделает, то другой за него закончит. Потому и мир держится. Вот пообщался ты с сосенкой – и как теперь себя чувствуешь?

Я прислушался к ощущениям. Тело переполняло чувство спокойной силы и радости. Оно было легким и послушным. Каждая клеточка, казалось, пела, чувствуя связь со всем окружающим миром.

– Хорошо, – неуверенно сказал я, понимая, что этим словом не могу передать всю полноту переполнявших меня эмоций.

– Вот и я говорю, хорошо, – дед глубоко затянулся. – А почему? А потому, что силы от одолень-травы слишком много взял по жадности своей.

– Я не жадный, – обиделся я.

– Всяк человек жадный, – отмахнулся дед. – Так вот, сосенка из тебя лишнюю силу забрала, оттого и полегчало тебе, и глаза прояснились. Сосенка, она всегда от человека лишнее заберет, а что ему нужно – не тронет.