Чтение онлайн

Православная церковь, членами которой мы являемся по милости Божией, земною своею частью (в которой, собственно, мы, православные, и проводим свою жизнь на Земле) существует сегодня в России, в политических и нравственных реалиях демократического принципа правления. Последний по отношению к церковному мировоззрению имеет стойкую вековую антипатию, засвидетельствованную многочисленными гонениями христианского духа, то ли под ликом либерального свободомыслия, как кислота, способная медленно, но верно разъедать моральные и идейные устои традиционного общества, то ли под видом социалистического или коммунистического прямого разрушения, способного взрывать русское государство изнутри, подвергать его подданных междоусобной гражданской войне и многолетней духовной разрухе.

Сама жизнь показывает, что состояние настоящего современного общества нельзя назвать устойчивым ни в нравственном, ни в мировоззренческом смысле. Русское общество за последние полтора десятка лет: времени перестройки, реформ, шоковой терапии, нашествия всевозможных псевдорелигиозных сект Запада и Востока, культурной экспансии западной геомасскультуры, — перенесло сильнейший духовных стресс, ставший последствием поражения советской цивилизации в холодной войне.

Беда, как известно, не приходит одна. Потому и выход из-под советских идейных развалин не закончил наших мытарств, а подверг еще большим испытаниям. С величайшим трудом начиная выходить из псевдозащитного охранения идеологических советских догм, постсоветский русский человек попал под мощнейшее влияние современного западного тоталитарного порядка. Еще не успев отойти от советского эксперимента, у еще неокончательно зарытой могилы коммунизма «восприемниками» многих постсоветских граждан явились западные победители в холодной войне и потащили этих неспособных к сопротивлению неофитов в свои «чертоги» разнообразной мистики и развлечений.

Партийная советская идеологическая машина так бережно следила, чтобы народ не имел никаких идей, кроме коммунистических, так старалась, чтобы население было «белым листом бумаги», на котором борцы идейного фронта смогли бы пропечатать самые общие коммунистические установки, что после падения коммунизма постсоветские люди в своем подавляющем большинстве оказались почти абсолютно неспособными к сопротивлению новой идейной экспансии. Люди, только вышедшие из разрушившегося советского прошлого, сразу попали в жесткое либерально-демократическое настоящее, о злых духах и «светлых» идеях которого не подозревали ровно ничего.

И если бы не проповедь церкви в этой новой религиозно-политической реальности нашего мира, если бы не выставленная православием мировоззренческая альтернатива этому «новому господству» в нашем обществе, то русская цивилизация не имела бы ни одного шанса выдержать новый «натиск на Восток». Сегодня нельзя, конечно, говорить о том, что мы выстояли перед вторжением демократической западной цивилизации. И именно поэтому в противодействии ей роль церкви видится еще более значимой.

К сожалению сегодня осознанию этой роли православного мировоззрения мешает довольно сильное распространение в светской среде, да и даже в некоторой части собственно церковной общественности, суждения о том, что православной церкви безразлична или по меньшей мере неважна форма власти в государстве, в котором она несет свое служение. Эту позицию можно охарактеризовать как экономнуюв вопросе влияния церкви в мире, позицию, суживающую церковную роль в современном посткоммунистическом русском обществе. Отчасти такое мнение корнями, безусловно, уходит еще в советское секуляризованное сознание, отчасти питается новыми и одновременно уже старыми демократическими идеями «о свободной церкви в свободном государстве» (идее, на которой остановились европейские государства после реформации и многолетних религиозных войн)…

Быть православным человеком трудно уже потому, что необходимо бороться со своими внутренними духовными нестроениями, греховными желаниями и т.п. Неужели же при этом православному человеку должно быть безразлично, что кроме всех внутренних искушений и борений существует еще и внешний могущественный враг в лице противоцерковного государства, которое будет навязывать антицерковные идеи, воспитывать антицерковный дух, разрушать христианскую нравственность и т.п.? Неужели же все равно, сколько иметь врагов? Как можно отделять борьбу с внутренними врагами от внешних, да и возможно ли это в действительности?

Вообще, наивно думать, что церковь и государство могут полюбовно «развестись», отделиться друг от друга юридически и духовно, но оставаясь физически другв друге. Абсурдность республиканско-демократического принципа отделения церкви от государства, с девизом «свободная церковь в свободном государстве», очень хорошо была вскрыта еще знаменитым канонистом Иоанном (Соколовым), епископом Смоленским. «По законам природы, — рассуждал Владыка, — свободная сила не может, безусловно, существовать в другой свободной силе: между ними должна быть или связь, следовательно взаимодействие, и поэтому одна сила будет сдерживать, ограничивать так или иначе другую; или будет между ними борьба, и одна сила будет стремиться подавить другую, чтобы быть вполне и действительно свободною» {365} .

Более прямолинейно дилемму отношений церкви и государства должно сформулировать — как либо связь, либо борьба. Путь религиозного индифферентизма, на первый взгляд вроде бы являющийся со стороны государства третьим путем в этой коллизии, с исторической точки зрения есть лишь периодически затухающая борьба против церкви уставшего и временно ослабевшего секуляризованного светского сознания, которая непременно разгорается всякий раз после подобного перерыва. Таким образом, религиозный индифферентизм государства является не наиболее толерантным для церкви светским принципом, а лишь наиболее расчетливым и умным противником. Безразличие к религии индифферентизма, как тонко подметил профессор И.С. Бердников, есть «безразличие тенденциозное», которое выражается следующим принципом: «не должно быть религии ни в гражданских, ни в политических отношениях» {366} .

Это рассуждение знаменитого русского канониста Ильи Степановича Бердникова (1839—1915) еще раз подтверждает, что нет союза между светом и тьмой, и если когда-либо кажется, что борьба секулярности с церковностью ослабевает, то это лишь значит, что либо церковная сторона сильна, либо что антицерковная накапливает силы для продолжения борьбы. Стремление к воцерковлению (приведение законов государства к соответствию церковным канонам) государства, стремление к духовному союзу с государством, проповедь церковного учения о христианском государстве в современном нам обществе есть такое же церковное миссионерство, как, например, выяснение и обличение неправомыслия еретических, раскольнических или сектантских религиозных учений. Стремиться к торжеству в нашем обществе православного учения о государственности есть такая же деятельность на благо церкви, как и отстаивание принципов христианской нравственности и чистоты православного вероучения.

Православной церкви не безразлично, в каком государстве она несет свое служение, находится ли она в гонении, в притеснении или в положении господствующей духовной силы. Да, проповедь Христа была всегда возможна, в том числе и в годы самых страшных гонений; да, кровь мучеников за веру создает новых христиан. Но не дает ли нам церковная история примеров, когда поместные церкви (например, африканские) исчезли с лица земли без покровительства православных государей при нашествии мусульман. Разве после взятия Константинополя в 1453 году и по сей день не ущемлена константинопольская церковь и все более не сокращается ее паства; а разве не то же самое испытали на себе и все восточные православные церкви? Да, врата адовы не одолеют церкви, но разве господство этих церквей при византийских Василевсах можно сравнивать с униженным выживанием при турецких султанах, а сегодня при сирийских социалистах или еврейских фундаменталистах?

Разве Русской православной церкви все равно, кто будет обладателем светской власти в нашем государстве: коммунистическая ли партия — многолетняя гонительница церкви, либеральные ли демократы, духовные и экономические экспериментаторы, в том числе и на церковной пастве, открывшие страну для всех возможных антихристианских ветров, или православные цари, которых еще Священное Писание Ветхого Завета изображало «питателями церкви» (Ис. 49,23)?

Разве все равно — иметь доступ к преподаванию нации Закона Божия и православного богомыслия или отправлять своих детей в школы, насаждающие нравственное растление и проповедующие антицерковные учения? Неужели все равно церкви — видеть ли во главе государства организатора гонений или ревностного защитника? Поверить в такой государственный индифферентизм церкви невозможно, иначе нужно утверждать, что церкви все равно, быть ли под властью антихриста, или под властью православных государей. Но такое безразличие к тому, что происходит вне церковных стен, не соответствует принципу воинствующей со злом церкви.

Не безразличие, а забота о государстве видна в актах VII Вселенского Собора, по восшествии на престол православного императора Константина с матерью его Ириною, после царствований иконоборческих императоров. В этих актах видна радость церкви, в них мы читаем следующее: «Священник есть освящение и укрепление императорской власти, а императорская власть есть сила и поддержка священства… Священство хранит и заботится о небесном, а императорская власть посредством справедливых законов управляет земным. Теперь преграда пала, и желаемая связь восстановлена» (цит. по книге: Никодим (Милаш), епископ.Православное церковное право. СПб., 1897. С. 683).