Чтение онлайн

Таким образом, «на дальнем берегу Меотийского озера»,если, конечно, смотреть на него из Европы, действительно находилась область, с трех сторон огражденная водой. Низовья ее вблизи Азовского моря превращались в обширный болотистый край, остатки которого, в виде лиманов, сохранились кое-где и поныне. Верховья же упирались в высочайшие вершины Кавказа, как раз в том месте, где он практически непроходим. Интересно, что соседство первоначальной страны расселения гуннов с некой горной системой не ускользнуло от внимания древних историков. У Павла Орозия находим: «…Племя гуннов, долгое время отрезанное горами, возбужденное внезапным неистовством, двинулось против готов и, приведя их в замешательство, выгнало их из старинных мест жительства» {127}. Ему вторит Аммиан Марцеллин, утверждавший, что гунны «кочуют по горам и лесам» {7}. Меж тем на берегах Азова есть лишь одна область, где имеются сразу все указанные древними историками ландшафты: болота, леса, горы и где реки, скорее всего, не замерзали в этот период времени. Сейчас она именуется Кубанью.

Что ж, с первой частью гуннской задачи мы, с Божьей помощью, справились. Осталось выяснить, за счет чего новоявленные агрессоры сумели превзойти в бою всех своих соседей. Гумилев, твердо убежденный, что гунны представляют собой «деградировавших» хунну, отмечая их будущие успехи, как всегда, приписывает их соответствующей фазе этногенеза. Вот его мнение: «Аммиан Марцеллин и Иордан объясняют победу гуннов над аланами их специфической тактикой ведения войны… Почему же аланы не переняли тактику гуннов? У них было время — целых 200 лет. Гунны, как известно, разбивали и готскую пехоту, вооруженную длинными копьями, на которые легко поднять и коня и всадника, и, наконец, у алан были крепости, которые гунны брать не умели. Так что версия обоих авторов недостаточна для выяснения сути дела. Сравним теперь фазы этногенеза…» {62}. Далее начинается уже привычный перепев одной и той же теории, с помощью которой ее автор тщится разъяснить любые повороты исторических судеб всех народов Земли. Вряд ли есть смысл ее пересказывать.

Но вот абзацем выше историк Гумилев позволяет себе следующий пассаж: «Хочется сказать слово в защиту Аммиана Марцеллина и его современников. Они писали чушь, но не из-за глупости или бездарности, а из-за невозможности проверить тенденциозную информацию. Но вот кого следует осудить, так это источниковедов XX века, убежденных, что буквальное следование древнему тексту есть правильное решение задачи…» {62}.

Ах, спасибо Льву Николаевичу, защитил он честь Аммиана и его коллег. Все ими написанное, разумеется, «чушь».И ничем иным быть не может, поскольку эти древние бумагомараки не знали великой гумилевской теории этногенеза. А посему объясняли победы полководцев раннего Средневековья всякими там пустяками: более совершенным оружием, высочайшей дисциплиной, талантом военачальника, правильной тактикой или даже просто удачей — вместо грамотного сравнения «уровней пассионарности»и «фаз этногенеза».Но много хуже, разумеется, те, кто верит на слово античным историкам, вместо того чтобы, отвергнув их жалкие писания, предаваться вольным фантазиям на темы гумилевской этнологии. Признаюсь: ваш покорный слуга — тот самый «бездарный источниковед»,правда уже XXI века, который наивно полагает, что «следовать древнему тексту»гораздо полезней, нежели вчитываться в теоретический бред отдельных научных светил современности.

Впрочем, иногда прислушиваться к мнениям древних хронистов необходимо даже тем, кто ими явно пренебрегает. Например, если бы Лев Николаевич внимательно читал Иордана или Марцеллина, он знал бы, что никаких двухсот лет ни у аланов, ни у готов не было. Нападение гуннов, до того живших изолированно, было внезапным, разгром аланов, а затем готов — почти мгновенным. Глядишь, почитал бы великий ученый труды своих средневековых коллег и не попал бы в неловкое положение, сморозив явную, как он любит выражаться, «чушь»,которая тем более непростительна, что у него имелись все «возможности проверить тенденциозную информацию».

Но вернемся к тем преимуществам, за счет которых эти «деграданты» гунны вдруг добились столь поразительных военных успехов. Поскольку сторонники гумилевской версии ничего путного в этом плане дать нам не смогли, попробуем самостоятельно разобраться в данном вопросе.

Ко времени появления гуннов в степях Северного Причерноморья в экипировке кочевников Великой степи произошли значительные изменения. Во-первых, появилось новое, твердое седло с деревянными вставками и высокими луками. Ранее, как известно, в таковом качестве использовали плоские кожаные подушечки, набитые овечьей шерстью.

Более жесткое седло, составленное из деревянной основы и обтянутое сверху кожей, повторяющее очертания нижней части тела и дающее дополнительную опору спине всадника, придало посадке конного воина дополнительную устойчивость, существенно облегчило его положение в ближнем бою. Отныне он мог опереться при замахе на высокую переднюю луку, следовательно наносить удары мечом стало сподручней. Это новое седло оказалось настолько удобным, что гунны, к примеру, проводили в нем большую часть своей жизни.

Изменилось и стрелковое оружие — лук. В первые столетия нашей эры кочевые народы евразийских степей, во всем подражавшие знаменитым скифам, удлинили их традиционное метательное орудие, костяные или роговые пластинки стали крепить не только посредине, рядом с соединительной планкой, но и на концах плечей. Места крепления тетивы таким образом делались более жесткими и выгибались вперед под острым углом. Если вы не забыли форму скифского лука, то представьте, что «рога» его на концах стали длиннее и развернулись в сторону выстрела.

В результате, как пишут английские исследователи истории этого вида оружия Макьюэн и Миллер, «на конце каждого плеча образовался составной рычаг. Такие рычаги позволяли лучнику сгибать более жесткое плечо лука с меньшим усилием» {131}. Иначе говоря, по своим техническим характеристикам такой относительно легкий лук почти не уступал современному спортивному, где используется специальная система блоков и самые совершенные материалы.

Это грозное оружие позволяло гуннам пробивать своими стрелами с костяными наконечниками кожаные и металлические доспехи своих врагов. Правда, у этого изобретения были и свои минусы. Лук оказался несколько длиннее скифского, а значит, не столь удобен для всадника. Тем не менее в целом, как видим, в выигрыше от новшеств оказались те из кочевников, кто предпочитал стрелковую тактику или рубку мечами в ближнем бою, как, например, гунны, а не любители длинных копий, каковыми являлись аланы или их сарматские родственники.

Каждый вид оружия предполагает свой способ ведения войны. Гунны в этом плане были в основном продолжателями традиций царских скифов. Основу их войска составляли стреляющие всадники. Недаром древние о них сообщали: «Они воюют на расстоянии».Аммиан Марцеллин, оценивая гуннов как воинов весьма высоко, писал об их тактике: «В бой они бросаются клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные они вдруг рассеиваются и, не выстраиваясь в боевой порядок, нападают то здесь, то там, производя страшные опустошения…»Хотя, как мы знаем, эти дикари могли выдержать и непосредственное столкновение с противником. Они смело сражались в контактном бою при помощи узких длинных мечей и арканов {7}.

Гумилев удивляется тому обстоятельству, что соседи не заимствовали их тактику. Но, во-первых, все произошло слишком быстро для того, чтобы какое-либо из окружающих племен смогло бы перевооружиться и обучить своих воинов новому способу ведения битвы. А во-вторых, нельзя сказать, что оружие гуннов, их воинское искусство были намного совершенней, чем у тех, с кем довелось им сражаться.

Напротив, в целом, они были дикарями во всем, включая вооружение. Если их соседи, сарматы или готы, вступали в битву в кольчужных доспехах, со шлемами и щитами, то гунны покрывали свои тела лишь звериными шкурами. И дело не столько в совершенности их оружия, сколько в том, что оно оказалась чрезвычайно эффективным в борьбе именно против соседей.

Как бы это проще объяснить? Знаете детскую игру — «камень, ножницы, бумага»? Сам по себе любой из этих символов не лучше остальных и может проиграть. Но в определенном сочетании он превосходит другие. «Бумага» накрывает «камень», «ножницы» режут бумагу. Примерно то же самое происходит и в столкновении меж собой различных воинских тактик. Вариант «конный лучник» вовсе не идеален. Но оказался чрезвычайно удобен в войне как с сарматами, так и с готами.

Посмотрим, что произошло при встрече гуннской орды с сарматскими племенами Причерноморья. Хотя легендарные потомки амазонок и скифов и дробились на многочисленные народы, наиболее воинственные из них, покорившие к этому времени прочих, звались аланами. Они и приняли на себя первый удар гуннской орды. «Аланов, хотя и равных им в бою, но отличных от них общей человечностью, образом жизни и наружным видом, они также подчинили себе, обессилив частыми стычками», — сообщает Аммиан Марцеллин {7}. В этих трех словах: «обессилив частыми стычками»,показавшихся Гумилеву полной «чушью»,между тем заключена вся суть стратегии гуннов.