Чтение онлайн

Ни дать ни взять, возвращение русского барина в родную усадьбу. Тут тебе и хоровод девок под покрывалами, и песни, и хлеб-соль. Причем такого рода обычаи (встреч, угощений и прочего) не могли быть заимствованы победителями у побежденных, то есть гуннами у славян в IV–V веках. Либо гунны их восприняли от славян в ту эпоху, когда были скромным, мало кому известным племенем, либо, наоборот, наши предки стали подражать победителям многих народов в пору их могущества.

Переходим к описанию гуннской столицы: «Внутри ограды было множество построек, из которых одни были из красиво прилаженных досок, покрытых резьбой(!) , а другие из тесаных и выскобленных до прямизны бревен, вставленных в деревянные круги, начинаясь от земли, поднимались до умеренной высоты. Стоявшими у двери варварами я был впущен к живущей здесь жене Аттилы и застал ее лежащей на мягком ложе: пол был покрыт войлочными коврами, по которым ходили… Царицу окружало множество слуг, служанки, сидевшие против нее на полу, вышивали» {74}.

Очевидное смешение культур Степи и Леса — войлочные ковры и сидящие на полу служанки — с одной стороны, и резьба по дереву, высокая техника деревянного зодчества — с другой. Вне всякого сомнения, перед нами народ, сложившийся в результате слияния двух очень разных по своим традициям этнических элементов.

Теперь побываем на пиру у гуннского владыки: «В назначенное время мы явились на обед вместе с послами от западных римлян и остановились на пороге против Аттилы. Виночерпии подали нам по туземному обычаю кубок, чтобы и мы помолились, прежде чем садиться. Сделав это и отведав из кубка, мы пошли к креслам, на которых следовало сидеть за обедом. У стен комнаты с обеих сторон стояли стулья. Посредине сидел на ложе Аттила, а сзади стояло другое ложе, за которым несколько ступеней вело к его постели, закрытой простынями и пестрыми занавесями для украшения…»

Кресла, стулья, ложе, столы — все из дерева, и во всем этом явные признаки не степных, а лесных элементов культуры гуннов. Дело отнюдь не во вновь обретенном богатстве, как может показаться некоторым, и уж, конечно, не в желании обеспечить себе элементарные удобства. На мягком ворсистом ковре возлежать можно с не меньшим, если не с большим комфортом, нежели сидеть за столом или покоиться на деревянном ложе. Вопрос лишь в том, кто к чему привык.

«Первым рядом пирующих считались сидевшие направо от Аттилы, а вторым — налево. Старший(сын) сидел на его ложе, но не близко к отцу, а на краю, смотря в землю из уважения к отцу… Для прочих варваров и для нас были приготовлены роскошные кушанья, сервированные на круглых серебряных блюдах, а Аттиле не подавалось ничего кроме мяса на деревянной тарелке. И во всем он выказывал умеренность: так, например, гостям подавались чаши золотые и серебряные, а его кубок был деревянный… При наступлении вечера были зажжены факелы, и два варвара, выступив на середину против Аттилы, запели сложенные песни, в которых воспевали его победы и военные доблести… После пения выступил какой-то скифский шут(дословно: умом поврежденный скиф) и начал молоть всевозможный вздор, который всех рассмешил… и во всехвозбудил неугасимый смех, кроме Аттилы. Последний оставался неподвижным, не менялся в лице и никаким словом или поступком не обнаруживал своего веселого настроения. Только когда самый младший из сыновей Эрна вошел и встал около него, он потрепал его по щеке, смотря на него нежными глазами…» {74}.

Нежность к младшему сыну объяснялась тем, что кудесники предсказали владыке грядущее падение рода Аттилы, который будет восстановлен только последним из сыновей. Но нас интересует сейчас не это, а сам странный вид пиршества гуннского царя. Не правда ли, это совсем не то, что мы ожидали: вместо юрт — деревянные хоромы, вместо войлочной кошмы — ложа и кресла, традиционные и наверняка старинные кубки и посуда из дерева. И одновременно — полная отстраненность владыки во время пира, его надменность — даже шуту не улыбнулся, не принимает участия в общем разговоре. Сын, сидящий потупив взор, не смеет взглянуть на отца. Странная помесь «страны березового ситца» с нравами какого-нибудь восточного ханства. Но именно таковыми и увидели гуннов римляне.

Они с детства были друзьями: будущий владыка половины Мира, «сотрясатель Вселенной», «осиротитель Европы», самый знаменитый предводитель гуннов — царь Аттила, чьим именем еще долго будут пугать народы, и тот, кто положил конец безраздельному гуннскому владычеству, лучший стратег своего времени, блестящий политик, без пяти минут император Западной Римской империи — полководец Аэций.

Как причудлива память человечества! Спроси у любого: кто такой Аттила, — и многие ответят: «Вождь гуннов». Задай вопрос, кто такой Аэций, — и вряд ли хотя бы один из сотни что-либо припомнит. А между тем первый собирался уничтожить весь цивилизованный мир, второй же его спас. Впрочем, в детстве, когда два мальчугана вместе играли в свои боевые игры, гнали наперегонки скакунов или состязались в стрельбе из лука, вряд ли кто мог предположить в этих двух обычных подростках будущих вершителей судеб человечества.

Аэций был сыном римского военачальника, магистра конницы Гауденция — простого солдата из фракийских провинций, который за счет своих воинских талантов сумел сделать значительную карьеру и добился высоких чинов. Потом он женился на богатой и знатной римлянке, и у него родился сын. Во время службы на Дунае полководец Гауденций, по обычаям того времени, вынужден был отдать своего отпрыска — юного Аэция — в заложники кочевавшим на противоположном берегу реки гуннам. (Позже будущий полководец таким же образом попадет и к германцам.)

Именно поэтому подросток вырос в компании юных варваров, среди его приятелей — будущие цари Ругила, Аттила и Бледа, и он с детства превосходно овладел большинством распространившихся в Европе языков. Кроме того, Аэций имел великолепную возможность изучить военное дело своих будущих врагов — видел, как строятся в ряды подвластные гуннам аланы, как наступают с копьями наперевес готы, как галопируют конные стрелки-гунны.

Много позже об Аэции скажут, что он был единственным из римлян, кто заставил подчиняться варваров и умело командовал любым их войском. В те времена это было великим искусством, ибо легионы, состоявшие по преимуществу из германцев, сарматов, кельтов и прочих народов, попавших в орбиту влияния Рима, вели себя весьма неспокойно. Восстания в войсках вспыхивали то тут то там. Во время одного из таких бунтов в 424 году в Галлии был зверски убит отец Аэция — магистр Гауденций.

Молодому человеку не надо было выбирать жизненный путь. Уже с детских лет он был записан в телохранители императора, затем в качестве офицера среднего звена отправился в Галлию, где прославился на полях сражений с германцами. В царствование нового вождя гуннов Ругилы (Руа) — приятеля Аэция по детским играм — отряды свирепых кочевников нередко сражались бок о бок с римлянами под командованием юного стратега. Были разбиты воинственные бургунды. В 428 году свое полное поражение от римлян признал король франков Хлодион.

«Выносливый в воинских трудах, —писал об Аэции Иордан, — особенно удачно родился он на благо Римской империи: ведь это он после громадных побоищ заставил заносчивое варварство свевов и франков служить ей» {96}.

Двадцать лет спустя, уже в третье свое консульство, Аэций при помощи вандалов, свевов и особенно короля аланов Гоара сумел подавить в Галлии самое упорное народное движение того времени. Это было восстание багаудов — крестьян-кельтов, бушевавшее в этих краях с III века и получившее новый размах после того, как на территории современной Бретани (север Франции) из Уэльса (Британия) высадилось новое кельтское племя — армариканцы (предки современных бретонцев).

Но не только на полях сражений прославился Аэций, ставший в первый раз консулом в 432 г. и получивший чин патриция. Был он к тому же и заправским интриганом. Его соперник в воинских талантах полководец Бонифаций, наделенный массой достоинств (Прокопий считает его, как и Аэция, последним из великих римлян), получил назначение в самую богатую провинцию того времени — Африку (нынешние Марокко, Ливия, Тунис).

Аэций, вероятно, рассчитывал получить это назначение сам, возможно, намереваясь таким образом слегка поправить собственные финансовые дела. Гесперией в это время управляла Галла Плацидия — сестра умершего императора Гонория.

Явившись к ней, Аэций сообщил, что у него есть сведения о том, что Бонифаций Африканский — изменник. И лучшее доказательство этому то, что если наместника вызовут в Рим, он ни в коем случае не приедет. Одновременно в столицу Африки — Карфаген — Аэций отправил «своему другу» Бонифацию письмо, в котором предупреждал, что того собираются арестовать и казнить. Доказательство — в скором времени полководца должны беспричинно вызвать в Рим.

Интрига привела к непредсказуемым последствиям. Запаниковавший Бонифаций обратился за помощью к соседним варварам — вандалам, жившим в то время в южной Испании, и предложил на условиях союза поселиться в Северной Африке и совместно отражать нападения всех врагов, включая Рим. Конечно, это было предательством в чистом виде со стороны «достойнейшего» Бонифация, но ведь первопричиной послужила интрига не менее «честнейшего» Аэция.