Чтение онлайн

Собственно, в самом начале никакого города на стройке первого атомного объекта и не было. Ни закрытого, ни открытого. И даже не предполагалось. Советское правительство дало физикам тайное поручение найти для строительства производства на территории страны такое неприметное место, в котором, во-первых, жило бы мало людей (малонаселенную местность). Во-вторых, до которого не мог бы долететь самый современный самолет той эпохи (шпион или бомбардировщик, разумеется). И, в-третьих, чтобы там было много пресной воды (озер и рек, которые были необходимы для технологии производства оружейных материалов – охлаждения ядерных реакторов).

Ответственные работники атома предложили три выбранные площадки вблизи Уральских гор. Затем они немного поспорили и наконец определились с выбором. Площадка для первого секретного производства (но не города!), отвечающая всем критериям, была выбрана. (Не)счастливая участь постигла территорию бывшего пионерского лагеря на озере Кызылташ в Кузнецком районе Челябинской области.

Исторически у этих земель было совсем иное, сельскохозяйственное назначение. Кыштым был основан в 1757 году, и почти две сотни лет на территории Кузнецкого района, в который он тогда входил, вели земледелие местные жители. Пахали, сеяли, жали, косили траву, ловили рыбу в многочисленных чистейших озерах. Не могли помыслить о том, что кому-то приглянется это место для стратегических целей. Выбрали место, прямо на карте нарисовали, что именно берут, и… приступили к работе. Никаких разрешений им не требовалось. Да-да, именно так все это и происходило. Вся страна жила по строго утвержденному плану, даже ведомство такое было – Госплан. Но представителям ГУП позволено было все. То есть вообще ВСЕ. Начинать любое дело, любое строительство без утвержденных проектов, без смет. В том числе создавать собственные нормы и правила, которые становились законами на вверенной им территории. От них не требовалось соответствия выпускаемых атомными начальниками законов, инструкций, распоряжений законам СССР. Они были сами себе законом, отныне и вовеки веков.

Местные органы власти и населения были чрезвычайно недовольны изъятием чудесных уральских земель [2] , тем более, что даже по существующим тогда скромным правовым нормам СССР, выделение было не совсем законно. Или совсем незаконно. Юридически завода не существовало (секрет), а существовало только некое строительство под скромным неприметным названием «База». Но поскольку, как вы уже знаете, у атомной организации был карт-бланш на любые виды работ, и оно само себе было и законодателем, и исполнителем, и карателем, подручные товарища Берии быстренько организовали «разъяснительную работу» с органами власти Челябинской области. Последним пришлось извернуться, и популярными в те времена методами («В лагерь, гад, захотел как вредитель?») добились сначала молчаливого согласия – отказа от хозяев земли – а потом бойко передали эти земли несуществующему пока заводу (Базе). В те времена было не принято возражать против приказа ведомства товарища Берии. Возражения назывались в Уголовном кодексе СССР «вредительством» и заканчивались, если не расстрелом, то многолетним тюремным заключением.

Выбор именно этой площадки именно в этом районе Челябинской области тоже неслучаен. Его связывают с именем одного из заместителей Берии товарища Завенягина, избранного в 1937 году депутатом Верховного Совета СССР от Кыштымского избирательного округа. Здесь нужно сказать о том, что на самом деле Кыштымский район это и есть Кузнецкий (переименован во второй 10 января 1945 года). Какие в 1937 году в СССР были выборы, и кто мог стать депутатом в самый страшный год репрессий, а также какие способы он, будучи заместителем Берии, мог использовать для убеждения несогласных с выделением земли, кажется, дополнительно уже объяснять не нужно. Дело было сделано.

Площадка есть, земли выделены, снабжение налажено, строительство закипело. Первыми строителями (валили лес и рыли котлованы) были военные и заключенные трудовых лагерей ГУЛАГа. Их на территории первой площадки было, по разным источникам, десять-одиннадцать человек. И у военных, и тем более у заключенных с сохранением военной тайны было все в полном порядке. Первые по характеру своей работы знали, что такое военная тайна, как ее надо хранить и что бывает, если ее вдруг нечаянно или намеренно выдашь врагу. А вторые уже и так были осуждены и, конечно, никому ничего рассказать не смогли, впрочем, вряд ли бы и захотели, так как подразделения трудовых лагерей ГУЛАГа, в которых они отбывали наказание, относились к тому же самому НКВД, которым руководил упоминаемый ранее Лаврентий Берия, ответственный за ловлю шпионов.

Во вновь зарождающейся индустрии и выбранной для завода площадке военной тайной было В С Е. В буквальном смысле этого слова. Чертежи и схемы, состав вещества, фамилии ученых и работников, номера заводов, выбор места расположения будущего производства и даже названия радиоактивных элементов. Использование открытых названий радиоактивных веществ было зашифровано, использование слов «плутоний» и «уран» было запрещено. Чтобы очень сильно запутать следы, были изданы специальные секретные инструкция, в которой предписывалось, например, следующее. Уран 238 нужно было называть Кремнил, Путоний 239 – Аметил, Полоний – Нилон, Тритий-Триоксан и т. д. То же самое касалось названий технологий. Кран-графитовый реактор назвали Конденсационным, цепную реакцию – окислением, а вредные излучения – отходящими газами. Названия ведомств и предприятий постоянно переименовывались [3] .

Даже современному специалисту, читающему архивные документы, чтобы избежать путаницы в голове и мысли о том, что все это разные площадки, необходимо специально разбираться во всех этих переименованиях. На самом же деле, речь все время идет об одном и том же объекте. Например, если мы видим в документе наименование «Стройуправление МВД СССР № 247» (Юра), мы должны знать, что это ранее было «Стройуправление МВД СССР № 859» (Жора), которое еще ранее раньше был строительным районом № 11 (Гора), ставший затем Базой 10 (Георгий Иванович!). Потом это был Государственный химический комбинат имели Менделеева, затем Химический комбинат «Маяк» и к настоящему времени он стал называться федеральное государственное унитарное предприятие «Производственное объединение „Маяк“» (ФГУП «ПО Маяк»). При этом сами все эти инструкции о засекречивании были, разумеется, тоже «совершенно секретными». В общем секретность получается минимум в шестой степени. Станешь после этого бояться и пугаться всех и всего!

По этим же секретным соображениям государственной безопасности, из зоны радиусом несколько сот километров принудительно выселили всех «неблагонадежных». К таким отнесли всех без исключения граждан, кто имел какую-либо судимость по любой статье уголовного кодекса за все годы советской власти. Выселяли не поодиночке, а целыми семьями.

Потенциальным «злоумышленникам», представляющим, по мнению властей СССР, опасность для атомного проекта, выдавали предписание собрать вещи в двадцать четыре часа, подавали вагоны для скота, грузили людей, включая новорожденных младенцев, и вывозили в чистое поле, например в г. Юрюзань. Без какой-либо компенсации, естественно. Какая еще может быть компенсация для провинившихся самим фактом своего существования перед системой граждан? Пусть спасибо скажут, что не расстреляли. Берия ведь руководил, могли легко!

В Челябинской области есть известное дело семьи Хорошениных из г. Касли, которая уже в современной России попыталась получить статус репрессированных и компенсацию ущерба. Что из этого вышло? А вышло негусто. Граждане снова оказались во всем не правы перед государством. Суды указали, что, вообще-то, это было выселение за неблагонадежность. Быть признанным неблагонадежным вне времени, то есть не заслуживающим доверия, это совсем никакие не репрессии, а бдительные административные меры. Вот если бы расстреляли или, по крайней мере, арестовали. А тут «всего-навсего» выселили. А если это не репрессии, то о каком статусе жертвы может идти речь? Несправедливость восторжествовала, и это тоже, увы, со временем стало традицией в отношении судеб людей, каким бы то ни было краешком пострадавших от великого атомного проекта.

Тайной было то место, куда везли людей, об этом им не сообщали. Когда мою бабушку, работавшую в 1947 году на заводе по производстве сукна для шинелей в Пензенской области, коммунистическая партия завербовала на строительство будущего атомного завода, все, что она знала и тайком обсуждала с детьми в поезде, было то, что везут их строить «секретный» и почему-то «подземный город». Тот, который нельзя называть. Даже когда людей привозили на ближайшую железнодорожную станцию, как правило крупный железнодорожный узел с открытым названием, они узнавали об этом только в момент прибытия, прочитав вывеску.

Следующей по очереди тайной было место, куда именно их везли уже с этой станции. «Везли куда-то в лес, боялись, что в лагерь». Иногда, их высаживали на мелких полустанках без названия, и они должны были терпеливо ждать встречающего, потому что даже спросить о том месте, куда их везли, означало выдать государственную тайну… Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что – это было про них. Уже по прибытии на секретную точку, тайной было само их пребывание и проживание в это месте. На первой секретной площадке будущего Озерска (того самого указанного выше Кузнецкого-Кыштымского района) первые почти десять лет людям нельзя было сообщать своим родным, куда они попали, и где они находятся. Телефонные переговоры, как и почтовая корреспонденция, были запрещены. Люди как будто исчезли, их родные не знали, где они находились.