Чтение онлайн

Тайные общества в древности были теологическими, а теология часто прививала суеверие; но в самой глубине святилища было место, где она смеялась сама над собой и над обманутым народом и привлекала к себе умы, возмущавшиеся против рабства страха, посвящая их в единственную веру, достойную свободного человека. Следовательно, этой теологии, в других отношениях очень ученой и нежестокой, покровительствовавшей искусствам и наукам, многое можно простить, приписав, может быть, не низким расчетам, а искреннему убеждению и заботливой осторожности притворство, с которым она скрывала сокровища истины и знания, составлявшие ее могущество, славу и, некоторым образом, преимущество.

В новейшие времена высокая религиозная и политическая сферы не имеют тайн, потому что у них нет преимуществ знания, нет посвящений, дающих тем, кто обладает высшим знанием, право занимать высокие места.

Но пирамида была разрушена; высокая вершина пала, обширное массивное основание сделалось очевидно, и никто не может, не будучи обвинен в анахронизме и не приготовляя себе горьких разочарований, искать истины там, где есть только ее обманчивый вид. Кто настойчиво делает лживую высоту предметом своего честолюбия, тот отводит глаза от горизонта, освещенного утренней зарей, которая бросает свет около его ног, между тем как его голова еще находится в темноте. Вот почему тайные общества популярны и религиозны, не в смысле установленной и официальной церкви, а церкви мятежной и раскольнической; и так как в тот период, когда церковная власть преобладала и религия протекала во всех жилах государства, никакой перемены нельзя было сделать без ереси, то она необходимо была первым видом политического и умственного возмущения. Эта ересь опровергает и отвергает официальные догматы для того, чтобы уничтожить власть ненавистного клериката и открыть себе дорогу к гражданской свободе.

Папство необходимо было первой колыбелью новых заговорщиков, и из ереси возникли секты, между которыми ни одна не была обширнее и деятельнее альбигойцев. Этот великий факт оппозиции и реакции не имеет себе равного в древности, где даже философские школы принимали вид таинств; этот факт придает громадное значение новейшей истории и окружает блеском народные движения и отдельные личности. Эта необыкновенная энергия происходила от еретических инсектаторских школ и боролась в темноте для того, чтобы победить при свете. Секта альбигойцев, отрасль манихеизма, оплодотворила в свою очередь зародыш тамплиеров и розенкрейцеров, и все эти общества продолжали борьбу и войну с духовным и гражданским притеснением.

Надо заметить, что цель альбигойцев разнилась от цели всех последующих сект в том отношении, что ее удары направлялись только на папский престол, и мщение посредством гражданской силы и патерской ярости было проникнуто чисто папским духом. Альбигойцы были французские гибеллины и соединялись со всеми, кто шел против Рима, особенно с Фридрихом II и с арагонцами, для поддержания прав королей против притязаний папской епархии. Их доктрины имели большое влияние на Болонский университет, вполне имперский; Данте был империалист, заражен этой доктриной и, следовательно, ненавидим гвельфами.

Тулуза была Римом этой церкви, которая имела своих пастырей, епископов, провинциальные и Вселенские соборы, как официальная церковь, и собирала под свои знамена раскольников почти всей Европы, замышлявших погибель Рима и восстановление Иерусалимского царства. Восстание в Провансе усилилось от обстоятельств, при которых произошло. Крестоносцы, воскресив восточный манихеизм, поставили Европу в непосредственное соприкосновение с софистической Грецией и магометанской и пантеистической Азией. Сверх того, Восток дал Аристотеля и его арабских комментаторов, к чему следует прибавить тонкости каббалистики и материализм идей. Философия, республиканство и промышленность напали на священную епархию. Разные отдельные восстания обнаружили всеобщий дух, и пагубное побиение не укротило его; рационализм вальденсов соединился с германским мистицизмом на Рейне и в Нидерландах, где ремесленники восстали против графов и епископов. Каждый апостол, проповедовавший чистую нравственность, религию духа, восстановление первобытной церкви, находил последователей; век святого Людовика есть век неверия в римскую церковь, и Impossibilia Зигера были предвестниками подобных же Штрауса.

Ересь альбигойцев сделала такие успехи по берегам Средиземного моря, что многие страны стремились отделиться от Рима, а князья и императоры открыто покровительствовали этому. Не будучи довольны предполагаемым уничтожением нечестивого Рима, альбигойцы вдруг обратились к крестоносцам, на которых сначала смотрели равнодушно, надеясь сделать Иерусалим знаменитым и могущественным соперником Рима, учредив там свое местопребывание, восстановить религию любви в ее первобытной родине и основать на земле небесный Иерусалим, царем которого будет провозглашен Готфрид Бульонский.

Он был тот, кто опустошил Рим огнем и мечом, убил антицезаря Рудольфа, «короля патеров», и выгнал папу из священного города, заслужив этим и надеждами, возложенными на него, бесконечные похвалы своему благочестию, чистоте и целомудрию, воспеваемые ему трубадурами, первоначально явившимися в первой четверти XII столетия в аллегорических сочинениях, известных под названием «Лебединый рыцарь». Этот план давал важную роль тамплиерам, которые, может быть, знали о нем и участвовали в нем.

Трубадуры и альбигойцы сблизились в преследовании, дружба их усилилась в школе горя. Они пели вместе и дрались друг за друга, и песни их замирали на горящих кострах; поэтому основательно считать трубадуров организаторами обширного заговора против римской церкви, поборниками возмущения, которыми руководили не материальные интересы и пошлое честолюбие, а религия и законы любви. Здесь любовь считается не как привязанность, которую все более или менее испытывают и понимают, но как искусство, наука, приобретаемая посредством изучения и практики в обычаях и законах секты, и эти артисты под разными именами разошлись по многим частям Европы. Трудно определить границы, до которых распространилась веселая наука. Певцы любви встречаются как трубадуры, воспевающие на языках окском и ойльском, как миннезингеры и менестрели.

Провансальские певцы – язык которых папы называли языком ереси – почти непонятны нам, и мы не знаем, как оправдать похвалы, воздаваемые их поэзии такими людьми, как Данте, Петрарка, Чосер; не смеем мы также, так как не понимаем их стихотворений, назвать их вдохновение безумием и опровергать успех, которого они, несомненно, достигли. Гораздо легче и естественнее думать, что эти добровольные поборники ереси, которым не позволено было явно выражать свои идеи, предпочитали темные обороты поэзии и легкие формы, скрывавшие их мысли, как пышные и веселые суды любви, может быть, скрывали «ложи» альбигойцев от глаз папской инквизиции. То же самое делалось для политических целей в различные периоды. Таким образом, у нас есть Охота за оленем из оленей Грингора (каламбур, обозначающий папу, Юлия II, намеком на servus servorum [19] ), в которой папа выставлен на посмешище.

Арно Даниель был непонятен даже для современников; по словам монтодонского монаха, «никто не понимает его песен», а между тем Данте и Петрарка хвалят его более всех провансальских поэтов, называют его великим мастером любви – может быть, это титул сектаторского достоинства – и превозносят его слог, чего они не сделали бы, если бы не были способны разобрать смысл. Пламенные излияния трубадуров всегда обращены к какой-нибудь даме, хотя они не смели называть ее по имени; что Гюго Брюне говорит, применяется ко всем: «Если меня спросят, к кому обращаются мои песнопения, я скрою это в тайне. Я делаю вид, будто это тайна, но это неправда». Возлюбленная, к которой взывают, как Беатриче Данте, была очищенная религия любви, олицетворяемая девой Софией.

Были четыре степени, но «Роман розы» разделяет их на четыре и три, таким образом производя мистическое число семь. Эта поэма описывает замок, окруженный семью стенами, покрытыми эмблематическими фигурами, и кто не мог объяснить их таинственного значения, того не пускали в замок. Трубадуры также имели свои тайные знаки, по которым узнавали друг друга, и предполагают, что менестрели так названы потому, что они были исполнителями (ministers) тайного богослужения.