Чтение онлайн

Молчание нарушил Орест:

— А способ перехода границы?

— Вы же прыгали с парашютом. Или вас зря этому учили? Хотите попрыгать еще? Вы что, собираетесь поставить рекорд по парашютному спорту?

— Нет, разумеется.

«Благослови меня, всевышний! Какой тут, дьявол, рекорд!»

Машина преодолела подъем, впереди заблестели огни Мюнхена. Бесчисленное множество их сияло по обеим сторонам реки, делящей город на две части. Старая часть, расположенная на левом берегу, с узкими неудобными улицами, была освещена значительно слабее, чем новая, где буржуазные кварталы Бргенхаузен и Хайдхаузен утопали в волнах неоновых огней. Влившись в поток транспорта в оживленных кварталах Швабинга, «кадиллак» довольно скоро остановился у ворот малопримечательного особнячка с затемненными окнами. Шеф пожелал Оресту приятных сновидений, открыл заднюю дверцу и ободряюще прибавил:

— Мы встречаемся через три недели. Надеюсь на вашу работоспособность. Учтите — никаких новых знакомств. Если уж очень захочется поразвлечься, — он обратился к «водителю», — пришлите ему Бетти, он, кажется, неравнодушен к блондинкам.

Орест чуть не крякнул с досады. А он-то воображал, что Бетти увлеклась им.

Машина проехала еще несколько кварталов и остановилась у особняка. Из подъезда вышел рослый, атлетического сложения человек.

— Отто, проводите гостя в его комнату и дайте все, что потребуется.

— Слушаюсь, — щелкнул каблуками тот и повел Ореста к особняку.

Как только они скрылись в дверях, «водитель» достал отвертку, отвинтил металлическую крышку справа от рулевого управления. Запустив руку в отверстие, он вытащил небольшую бобину с магнитофонной лентой и переложил в карман. Ведь и в Интеллидженс сервис [12] интересуются многим. А лишние деньги не помеха.

Орест врал отцу. Он говорил об активной роли бандеровцев в политических кругах Западной Европы, об их выдающихся перспективах и значительном влиянии на современное международное положение.

Священнослужителя волновали воскресшие надежды. Старческие губы шептали: «Господи, дай сил дожить твоему слуге до великих дней, сотвори чудо: не допусти костлявую к многострадальному телу твоего раба недостойного», — и слезы выступали у него на глазах.

Когда на столе были расставлены закуски, отец Силантий спохватился и побежал в погребок, ключи от которого постоянно хранил при себе. Вернулся с двумя замшелыми бутылками.

— О-о, — обрадованно протянул сын, изучив выцветшие этикетки. — Как это ты ухитрился попридержать их с двадцать девятого года?

Отец Силантий усмехнулся:

— Там и постарше есть. Но те бутылочки разопьем на светлый праздник освобождения.

Матушка смотрела то на сына, то на мужа и смахивала слезы.

Неторопливо закусывая, продолжали беседу. Рассказчиком уже был священник. Разумеется, и он стал выдавать желаемое за действительное. Но даже привирая и сгущая краски, отец Силантий вынужден был признать успешную «советизацию Западной Украины москалями», не мог скрыть вынужденного, по его мнению, одобрения населением всего, что вводила новая власть. Говоря о деятельности оуновского подполья, он отметил его малочисленность, плохую организованность, неспособность главарей использовать подходящие, по его мнению, моменты для пополнения отрядов молодежью. Заговорив о вере сельчан в свое «освобождение», отец Силантий многословно пытался доказать или опровергнуть что-то, ссылаясь на «безграмотность мужиков и их слепое доверие хитрым большевикам». Потом снова обрушился на бандитов, то обвиняя их в трусости и праздной жизни, то жалуясь на малую эффективность «акций»… Он вскочил и достал пожелтевший номер газеты «Украинский националист».

— Вот. «Украинский национализм не должен считаться ни с какими общечеловеческими понятиями — солидарности, справедливости, милосердия, гуманизма. Любая дорога, которая ведет к исполнению наивысшей нашей цели, есть наша дорога; нисколько не считаемся с тем, как будет это у других называться — геройством или подлостью…» Вот как надо, вот как!

Орест еле успокоил отца:

— Да, если бы все так ясно понимали наши цели, как ты…

— Мы бы давно создали самостийну Украину! Еще в восемнадцатом году…

Даже сквозь байковое одеяло в прокуренный кабинет пробился рассвет. Матушка Василиса, не смея перебить мужа и сына, сидела за столом и крестила раздираемый зевотой рот. Она давно приготовила сыну постель, но все не могла вставить слово. Наконец, поглядев на утомленное лицо Ореста, решилась:

— Отдохнуть бы вам. Посмотрите — почернели вы уже.

Отец Силантий, с трудом поняв ее, внезапно встревожился:

— Глафира видела Ореста?

— Нет, — отмахнулась матушка.

— Это какая Глафира? Та, что раньше у нас служила? — спросил Орест.

— Она, она, как же. Глухая, ты же помнишь, — подтвердил священник.

— Такая же глупая? Не поумнела?

— Куда там, — залилась смехом матушка, — совсем поглупела. Тогда она еще немного слышала, а сейчас что чурбан. — Она постучала кулаком по столу.

Глафире было около пятидесяти. Почти совсем глухая, диковатая, с черными огрубевшими руками и хмурым лицом, она с пятнадцати лет служила у отца Силантия. Замкнутая, необщительная, занятая с утра до вечера, она старалась как можно меньше попадаться людям на глаза.

Когда деревенские мальчишки при ее появлении па улице села дразнили: «Глашка глухая! Глашка глухая!» — она лишь беспомощно смотрела по сторонам.

Разбуженная ночью Глафира сходила в курятник, поймала двух несушек. Проходя мимо окна, увидела какого-то мужчину и отца Силантия, разворачивающего байковое одеяло. Придя на кухню, она присела от внезапной догадки: «Орест появился. А говорили — погиб».

Решили отдохнуть. Матушка только руками всплеснула, услышав, что сын будет спать не на любовно приготовленных ею пуховиках, а на чердаке, среди старой рухляди и всякого пыльного хлама, затянутого сетями паутины.

— Как же так?! Я старалась, старалась… На чердаке ведь мышей пропасть, — сокрушалась мать.

— Надеюсь, они не настолько голодны, чтобы взяться за меня, — пошутил Орест.

Священник сам слазил на чердак, выбрал при тусклом свете фонаря укромное местечко, поставил старую кушетку, вместе с Орестом перетащил постель. Белоснежное постельное белье пахло горным чебрецом. Повалившись на перину, Орест напомнил отцу:

— Свяжи меня завтра с Подковой…

Вернувшись в пропахший дымом кабинет, отец Силантий потушил лампу и сдернул с окна одеяло. На дворе было светло. Чистое небо предвещало погожий день. По стежке, окруженная курами и цыплятами, с деревянным корытцем в руках вышагивала Глафира.

— Петуни, петуни, петуни!

Из будки, потягиваясь, вылез облезлый пес, энергично замахал хвостом. Чуть подальше, на блестящей от росы траве, были привязаны два козленка, а возле клуни, в небольшом водоеме плескалась стайка уток с утятами.

Все было так же, как вчера, как десять, двадцать дней назад, но на лице отца Силантия впервые за последние четыре года появилась улыбка. Донеслись редкие удары церковного колокола, призывавшего радичан к заутрене. Быстро собравшись, отец Силантий отправился в церковь. Выйдя во двор, он подозвал Глафиру и, надрывая голосовые связки, приказал сходить к Копыле и передать, чтобы тот до обеда обязательно зашел к ним.