Чтение онлайн

Володька, побелев, смотрел на брата.

— Это тебе за мать! — дрожащим голосом произнес Любомир.

— Не надо, деточки мои дорогие, не надо, — продолжала Надежда Васильевна.

Володька потер щеку рукой и, покачивая головой, тихо сказал:

— Не плачьте, мамо, и не беспокойтесь. У меня не подымется рука на брата. Я пришел увидеть его, а он… так меня встретил. Воля его. Мне, может, не нужно было приходить, ну, что же, я уйду.

— Садись, сопляк. Раз пришел — слушай, что я тебе скажу. Воронье гнездо с беспутной башки своей снял бы! — резко сказал Любомир.

Володька снял шапку, положил на стол. Хотя ему, испытавшему силу власти над селянами, было не по себе выполнять волю другого человека, но это был брат, которого он с детства любил и не надеялся когда-нибудь увидеть. Любомир взял в руки его шапку и начал рассматривать.

— Это что за дерьмовая кокарда? — спросил он.

— Трезуб.

— И что он обозначает?

— Герб самостийников!

— Приятно видеть, что единственный брат — бандюга, вор с большой дороги.

Он бросил шапку на пол.

Володька озлобленно закричал:

— Врешь! Ты ничего не знаешь! Я не вор!

— Вор и бандит, — отчеканил Любомир, — видел я твоих дружков за делами. Люди, которые грабят на дорогах, убивают ни в чем не повинных сельчан, — бандиты. Ты поднял руку на власть, ради которой я жизни не жалел, кровь пролил. Ты не подумал, как ждал ее наш батька. Помнишь, как он говорил: «Никому мы не нужны — ни полякам, ни немцам, ни мадьярам. Одна надежда — на братьев с Востока»…

— Но ты же не все знаешь, Любомир.

— Того, что знаю, за глаза хватит. Понял? — Он отошел в глубь комнаты. — Был у меня брат — теперь нет его.

— Отказываешься? — Володька горько улыбнулся.

— Ты сам ушел от нас.

Володька поднял шапку и пошел к выходу. Задержавшись на пороге, глухо буркнул:

— До свиданья.

Мать посмотрела на дверь, побрела к кровати и, опустившись на колени, протяжно застонала.

Спал Любомир неспокойно. Он проснулся от монотонного шепота, открыл глаза и при слабом мерцании лампадки увидел стоявшую на коленях мать. Она горячо молилась, упрашивая господа облегчить ее страдания, снизойти милостью к ее неразумным сыновьям и низко кланялась, чтобы ублаготворить далекого и безмолвного бога.

С захваченной и помещенной в санчасть пограничников девушкой необходимо было поговорить. Башкатов наведывался туда несколько раз, но сперва раненая горела в жару, а потом упрямо молчала.

Башкатов запасся терпением.

Он снова пришел в санчасть, поговорил с врачом, накинул халат и вошел в палату.

Девушка повернула голову и внимательно посмотрела на него. Он сел на табуретку. Она вдруг слабо улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте.

Лейтенант спросил, как она себя чувствует. Она охотно ответила, что хорошо, боли в ноге есть, но не такие уж сильные, врачи к ней относятся внимательно. Тогда он сказал, что снова будет задавать вопросы. Дело, конечно, ее, отвечать или нет, но…

— Теперь я могу рассказать все, что вас интересует. Не думайте, пожалуйста, что я делаю это только для того, чтобы смягчить свою вину. Но у меня было время подумать. И кое-что понять. Спрашивайте.

— Прежде всего следует познакомиться, — мягко произнес Башкатов.

— Павлина. Фамилия Ковтун. Два месяца назад была студенткой Львовского политехнического института. Там два моих приятеля очень ухаживали за мной, устраивали вечеринки, читали националистическую литературу, слушали зарубежные станции. И мы… решили ускорить час прихода к власти оуновцев. Так я оказалась в отряде, который вначале считала партизанским…

— А теперь?

— Теперь? — Она повела плечом. — Теперь я знаю, кто они. Так вот, в банде я встретилась с моим бывшим однокурсником Юзефом. Он много старше меня и еще год назад ушел в лес. Он сказал мне, что в банде Подковы собраны самые интеллектуальные силы движения. О, боже мой, что это за силы. Если бы вы их видели! И не трусливых, когда их поймают, а таких, какими они бывают, издеваясь над беззащитными. Всех описать сразу трудно — их двадцать четыре человека, но потом, если надо, я это сделаю. Как только почувствую себя лучше… Была я там чем-то вроде секретаря — размножала на машинке разные листовки, воззвания и прочее. Как женщина, я считала своим долгом чинить и стирать белье, хотя раньше никогда этим не занималась. Я росла в обеспеченной семье… — Она смолкла и долго смотрела в окно. — Дни, проведенные в банде, сейчас вспоминаются как тяжелый кошмар. Ночью почти все уходили в села, а я с двумя-тремя дозорными оставалась на стоянке. Я, дура, сначала думала, что деньги, вещи, продукты, которые приносили наши, добровольные пожертвования местного населения. Но мой Юзик, я его считала своим нареченным, потихоньку готовил меня к постижению правды. Он восторженно отзывался то об одном, то о другом насилии, совершенном оуновнами, доказывал, что это подвиги. В особо мерзких случаях он ссылался на «узость кругозора и недостаточную идейность» некоторых бандитов. Какой там кругозор, какая там идейность! С некоторого времени Юзеф совсем перестал мне рассказывать о своих делах. Я начала задумываться. И ко мне стал проявлять повышенное внимание Подкова. Однажды он совершенно спокойно предложил мне… Я убежала, нашла Юзика и рассказала ему. Он… он только усмехнулся и ответил, что если бы я действительно сожительствовала с ним, тогда бы не было повода приставать ко мне другим, и добавил: «Нас много, ты одна, давай-ка разбираться — все равно кому-нибудь достанешься». Искать защиты было не у кого. Я боялась и их, и… вас, ваших… Те два студента, которые привели меня, куда-то исчезли. Скорее всего вернулись во Львов и опять вербуют дур вроде меня. Я раздумывала. Но, видимо, слишком долго. Поверьте, я презираю не только их, я презираю и себя.

— Как зовут тех студентов?

Она ответила. Башкатов записал.

— А где этот… Юзеф? — спросил Башкатов.

— Я видела, как он убегал, бросив меня. Вы ведь слышали, наверное, как я кричала…

— Почему вы так неприязненно отнеслись ко мне в тот день? Я перевязывал вас, давал пить, а вы от* казались даже от воды?

— Они говорили, что если я попаду к вам, меня будут пытать, а потом, истерзанную, расстреляют…

— Вы знаете, кто повесил председателя сельсовета?

— Нет. Я даже не знала, что…

— Бандиты никого не ожидали последнее время?

— Они ждали человека оттуда. Он должен был привезти новые директивы.

— Прибыл он?

— Не знаю. Я же сказала, Юзеф перестал посвящать меня в их дела.

— Так. Скажите, вы говорили, что у вас было время подумать здесь. О многом вы стали задумываться раньше. Но почему вы приняли участие в налете на село?

— Я не знала, что будет… Они говорили, что мы побеседуем с крестьянами. Я хотела их увидеть, услышать, о чем говорят они, узнать, о чем думают.

— Хорошо. А где размещаются в лесу Подкова со своими людьми? Можете вы растолковать, где это место?

— Приблизительно.

Павлина стала рассказывать.

— Достаточно, я понял. Спасибо. А что вы знаете про их связи с сельчанами? Кто в селах является их агентами?

— Кто-то есть в Радинском, но кто — не знаю. Простите, что-то у меня голова закружилась.

— Я сейчас схожу за врачом. До свиданья. Мы скоро встретимся с вами. Поправляйтесь. И не нервничайте.

Она не ответила. По бледным щекам потекли слезы.

В указанном Павлиной месте бандитов не оказалось. Они перебазировались, видимо, на новое место. Оперативная группа долго шла по следам, но потом и они затерялись. Егоренко чертыхался. Лукашов и Башкатов молчали.

В свое время, к удивлению всех радичан, отец Силантий предоставил небольшой флигелек из двух комнат под медицинский пункт. Председатель сельсовета Ильченко уже сбился с ног, отчаявшись найти подходящее помещение, и тут неожиданно священник предложил свой флигелек, в особо прибыльные годы служивший ему дополнительной кладовой.