Чтение онлайн

Казалось вот он — социальный вечный двигатель. Ан — нет!

Вскоре фабрики и заводы остановились — доворовались. Инженеры, токари, слесари, как следствие, лишились работы. Колхозникам не осталось ничего, кроме как делить землю, дабы попробовать самостоятельно созидать. Вот на такой почве и начали прорастать предприниматели — люди, решившиеся что-то самостоятельно предпринимать, чтобы обустроить как-то свою жизнь, а по большому счёту — и жизнь общества.

Вчерашний инженер-конструктор поколдовал над отцовским «Москвичом» и занялся частным извозом. Технолог-модельер — постоянно моталась между Стамбулом и родным толчком, обслуживая продажей турецкого ширпотреба заморского налогоплательщика, транспортную компанию, братву и родную державу — регулярно оплачивая рыночные сборы, патенты, семью, да и попросту — утверждаясь в новой жизни. Сын директора завода оставался рядом с папашей и прокручивал через кооператив или фирму «завод-трэйд» продукцию завода. Время, впрочем, всё расставляло на свои места: через десять лет директорский сынок сначала усвоил на практике, что достаточно быстро, при определённом стечении обстоятельств, можно стать миллионером. Но, не имея специального образования, навыков и без постоянного самосовершенствования, миллион, который тебе достался вдруг, с такой же, а может и с более мощной лавинообразной быстротой, исчезал. На оставшиеся от миллиона десять тысяч долларов он второпях купил вид на жительство в Аргентине, и с билетом до Буэнос-Айреса и получил уникальную возможность реализовать себя с нуля. Точнее — с семисот долларов, которые были у него в кармане, когда он сваливал с этой, ставшей теперь ему ненавистной, страны.

Ей нравиловь, когда её называли Ирочка. После ВУЗа, был короткий период, когда её величали Ирина Николаевна. Во время работы на толчке — «сошло» и банально-крикливое — «Ирка»…Бывший технолог-модельер, наоборот, работая на толчке, традиционно в морозы употребляя по сто грамм для согрева за прилавком, тем не менее, всегда помнила, что «деньги счёт любят». Нехитрая логика и каторжный труд привели к тому, что через год на своё торговое место она уже взяла наёмного работника. Через три года таких мест уже было десять, через пять — она уже не моталась в Турцию, Польшу и Эмираты, а передала эту часть работы доверенным лицам. Сама же углубилась в ремонт выкупленной на первом этаже жилого дома в центре города квартиры, превращённой её усилиями в бутик, а через десять лет выкупила и бывшую столовую обанкротившегося завода, сын директора которого претендовал на южноамериканское подданство. В бывшей же столовой разместились две сотни швей, которые производили национальный продукт — женские костюмы с почему-то заморской маркой «Lady Space», но марка была фартовая — шла на улёт.

В принципе, она была настоящим отечественным товаропроизводителем, которого за глаза до небес превозносили кандидаты в депутаты всех уровней, призывающие к защите и поддержке оного, но став депутатами, очевидно в силу неимоверной загруженности, успевали заботиться только о своих производствах, концернах, холдингах, банках…

Она в них никогда не верила (может быть поэтому чего-то и добилась в жизни).

Она согласна была просто жить и работать по любым, но заранее установленным и не изменяющимся вдруг, (порой сегодня — на вчера) правилам. Максимум, чего она желала от власти, не то, чтобы не помогали, а попросту, хотя бы чтоб не мешали спокойно жить и работать. С этим-то как раз и не складывалось. Вчерашний технолог-модельер, теперь — предприниматель — директор своей швейной фабрики, словно многорукий Будда, ежедневно должна была вступать в схватки с чиновниками десятков ведомств, каждый из которых безапелляционно веровал в свою значимость и также — в ничтожность предпринимателя.

Она же верила только в себя.

При кажущейся успешности, она по-настоящему успешной себя не считала, ибо не могла с уверенностью гарантировать счастливое будущее. Ни для своей любимой дочурки, ни, впрочем, и для себя. Ни за что в жизни она не желала бы, чтобы её дочь, в случае, если пойдёт по её стопам, проходила бы через ту унизительно-оскорбительную сеть общения с деятелями всевозможных следящих карательных органов и прочей властью, общение с которыми является нормой жизни для любого предпринимателя. А куда денешься? Власть часто решала свои проблемы за счёт предпринимателя. Нужны средства на дубовые двери, итальянскую мебель, европейскую оргтехнику, решил новый начальник оградить себя высоким кованым забором — вперёд опера — копать на зарвавшегося предпринимателя.

Копать было не сложно.

Ключевые законы, касающиеся предпринимательства, менялись сотни раз на год: можно было что-то не уследить, а что-то по-разному трактовать, и росли горы то открываемых, то закрываемых уголовных дел по предпринимателям. И высокие головы соответствующих структур с экранов телевизоров почему-то с гордым достоинством докладывали: «В этом году практически в ста процентах проверяемых предприятий обнаружены нарушения…». Да рыдать от этого надо, а не гордиться! Если один украл, то он нарушитель, а если все стают нарушителями…

Она имела достаточно поводов задумываться об этом, и считала себя неуспешной, потому что не видела никакого выхода из этой ситуации. Свалить за бугор, как многие? Но её держала родная земля.

Как-то на втором курсе технологического института на лекции по совершенно непонятной для неё «теоретической механике», она законспектировала: «Связи (технический термин) удерживают перемещение тела в пространстве».

Её удерживали родители-пенсионеры, всё ещё топящие бесконечными зимами печку углём и дровами в ещё недавно процветающем, а ныне запущенном, опустевшем, но по-прежнему живописном селе, ни за что не желающие перебираться к ней в город. Удерживала дочурка — Светик, которую надо было доучить, одевать, обувать и, в конце концов, успешно выдать замуж. Свой брак не сложился. «У дочери всё будет по другому», — убеждала себя она. Удерживала её и любовь. Теперь она твёрдо знала, что всей душой, сердцем и телом любит Макса. С ним было комфортно, уютно, тепло. Она хотела быть любимой, но не могла понять — какой любовью он её любит.

Да и любит ли вообще? А что и ему с ней хорошо, уютно — она чувствовала. Но в то же время, она точно знала, что он любит свою семью. «Если его семья — частица его самого, то я должна любить и семью», — пыталась логично рассуждать она. Но душа это отторгала. «Любовь отнимает разум у того, у кого он есть, и прибавляет ума тем, у кого его нет», — выстраивала она словами кого-то из великих свои умозрительные конструкции. И всё-таки, теряя логичность и рассудочность, хотела безумства любви, чтобы рвануть за Максом куда угодно, когда угодно — лишь бы с ним.

Но пока Макс оставался где-то рядом, разум оставался при ней, а значит, существовала осознанная необходимость оставаться здесь и мириться с этой жизнью.

Мэр города не то от глубины собственного чувства юмора, не то просто не осознавая социального подтекста, но желая создать видимость близости к народу, организовал ко Дню Города ежегодное проведение мини-турниров по футболу, в котором, по замыслу организатора, встречались так называемые команды «власти» и «предпринимателей».

Отважная местная газетка, поддерживая свой оппозиционный имидж, даже опубликовала далеко незасекреченные факты о том, что за участие в команде «предпринимателей» с таковых взималась некоторая сумма — вступительный взнос. Если же бизнесмен желал сыграть за команду «власти», то милости просим. Но размер взноса утраивался.

«Что наша жизнь — игра?»

За команду «власти» выступали мэр, его помощник, председатель спорткомитета, заместители, несколько приближённых «деловых» и «менты».

Последние были полупрофессионалами и регулярно, выступая за команду «Динамо», побеждали в областных и городских чемпионатах по футболу. Правда, в победах последних семи лет был один весьма пикантный нюанс. Лидером и главным забивалой «Динамо» был некий Джек. И он не был ни майором ГАИ, который был центральным защитником, ни капитаном СБУ, который был правым «хавом». А был последним из официальных авторитетов — лидером преступной группировки…

Впервые Женьку окрестил Джеком Максим, ещё в пионерлагере, после второго класса, куда они друзья-неразлейвода, были отправлены родителями при строгом условии пацанов. «Я без Максимки никуда», — закатывал долгие истерики Женька. «Поеду только с Женькой», — вторя другу, выставлял дома свои условия Максим. Так сложилось, что в первый класс они из своего детского сада попали только вдвоём — родители желали, чтобы их чада с младшей школы изучали английский язык.

Школа была не в их районе, и уже спустя месяц учёбы уставшие ежедневно сопровождать первоклашек родители сочли возможным и безопасным отправлять пацанов в школу вдвоём. И сверстникам, и задирающимся второклассникам, недолго пришлось объяснять, что кто на переменках или после уроков полезет к одному, то будет иметь дело сразу с двумя.

В пионерлагере они быстро усвоили привезённое одесскими пацанами понятие — «один на один». При изначальном выдвижении такого условия, никто не смел вмешиваться в драку двоих, пока они сами не примут решения об её завершении. Максимка всегда был лидером. Женька, не раздумывая, всегда за него подписывался. Толстяк Игорёк, значительно более крупный, чем его ровесники, мальчик, закончивший третий класс, имел жизненную потребность — проходя мимо малышей, раздавать направо и налево щелбаны. Когда однажды такая участь постигла игравшего в шахматы Максимку, тот не раздумывая, кинулся на обидчика. Конечно, подписался и Женька. За своего, проучить малышей, ринулись старшие. Кучу малу быстро разняли вожатые. В разорванной тенниске, со взъерошенными волосами, оттаскиваемый воспитателем, Максимка таки выхватил бешено сверкающего глазками обидчика и красноречиво выставив указательный палец не по-детски зло прошипел: «Один на один».