Чтение онлайн

— Мамочка! А где сена взять?! — вопит Анетта так, хоть уши зажимай, да руки грязные. — Много сена мне очень нужно!

— Отстань, Анетта! Лучше пойди в большую комнату за Йонасом посмотри! Опять о каминную решетку обожжется. Знаешь же, отец за ним приглядеть не может!

— Мамочка! Мне теперь не до Йонаса! Мне сено нужно! Что как Америго и в этот раз Синтерклааса в наш дом не довезет?!

Приходится обещать дочке до вечера принести в дом клочок сена — пойдет за заказанным в Лавке художников холстом и на базарной площади сена прихватит.

— Так что же ты такое у Синтерклааса попросила, что так стараешься? — Бригитта вытирает распухшие от горячей воды и неравной битвы с мокрой периной руки. — Что же там в твоей записке?

— Секрет! — почти кричит Анетта. — Разве не знаешь, что говорить такое нельзя, не то Синтерклаас обидится и не исполнит!

Надо будет до выхода из дома в ее записку заглянуть, может, по пути купить заказанное дочкой. А то деньги, они такие — только картину продашь, и они есть, а долги оплатил, самое нужное купил, дай бог, чтобы на самый черный — как Черный Пит — день отложить успел, и их снова нет.

Но заглянуть в записку перед выходом из дома Агата не успевает. У нее снова столько дел — то холсты в лавке забрать, то с мясником за рождественского гуся сторговаться, то в Гильдии печников картины Ван Хогволса нахваливать, только бы купили. А после, забежав в дом с мороза, осторожно пробраться в мастерскую под крышей и быстро-быстро писать, пока свет не ушел и пока в доме тихо. И записаться-зарисоваться так, что опомниться, только когда налитая своей округлостью луна не начнет бесстыдно заглядывать в окна и путать все карты со светом в той картине. И опять схватиться за кисть, чтобы этот не замеченный ею прежде наглый свет луны уловить.

Спускается, когда в камине последние угольки догорают — отчего смрад возле кровати больного не столь ощутим. Угольки подмигивают, извиваются, как она сама извивалась бы на супружеском ложе, будь ее муж в силе. Будь у нее муж. Груди налитые просят, чтобы их тронули. И между ног всё тоже просит. А по ночам такое снится — на исповеди не рассказать!

В отблеске одного из последних угольков замечает в дочкиных кломпах записку. Забирает и сует в карман, чтобы после при свете прочитать, здесь всё равно дочкины каракули не разглядеть. И замечает задремавшую в высоком кресле около камина дочку — намеревалась-таки Черного Пита дождаться и заснула. Надо бы ее наверх отнести, раздеть и в кроватку уложить, но стоит тронуть, как может проснуться и снова Черного Пита, старательно раскрывая глаза, ждать. Уж лучше пусть в этом кресле спит, пока Агата конфеты и пеперноты принесет и в башмаки детям положит…

Агата уходит на кухню, где на самой верхней полке в большом тазу для варенья сладости для детей припрятаны. Стараясь не греметь табуретками, башмаками и тазами, придвигает тяжелую дубовую скамейку ближе к стенке с полками, скидывает свои кломпы, в одних чулках становится на скамью и тянется к медному тазу. Нащупывает мешочек со сладостями, осторожно достает угощения, и…

…Не успевает еще с табуретки на пол спуститься, как на весь дом раздается восторженный вопль дочки:

— Черный Пит!!!

Рука дрожит. Ноги подкашиваются. Равновесие теряется. Агата качается из стороны в сторону, пытаясь свободной рукой хоть за что-то ухватиться, хватается за другую полку на стенке, скамейка не выдерживает ее шатания, начинает крениться и падает, полка не выдерживает и срывается со стенки, дубовая скамья и дубовая полка с грохотом падают на пол, сорвавшиеся с полки медные и чугунные сковороды и кастрюли с оглушающим звоном и грохотом падают следом и скачут по полу, и в разгар всей этой какофонии на всю эту кучу сверху падает, будто зависшая в воздухе и старательно отставляющая руку в сторону — дабы испеченные прошлой ночью пеперноты не разломались — Агата!

Перевернутая скамья врезается в один бок, большая дубовая бочка для засолки селедки — в другой. Синяки завтра будут — только цвет всей палитрой составляй!

Но раздумывать о цвете завтрашних синяков теперь некогда. С трудом поднявшись и в темноте натыкаясь и наступая на разбросанную по полу утварь, без башмаков, по холодному полу Агата бежит на крик дочери:

— Черный Пит!

Ворвавшись в комнату вместе с разбуженной и сбежавшей со второго этажа Бригиттой, Агата видит то ли напуганную, то ли безмерно счастливую дочку, вскочившую на кресло, в котором спала.

— Черный Пит! Мамочка! Я его видела! Он был здесь!

Анетта от восторга захлебывается.

— Мамочка! Он был здесь!

Дочка спрыгивает с кресла, в темноте нащупывает свои башмачки, с вечера поставленные возле камина.

— Записки нет!

Анетта кричит еще громче, если такое только возможно. Теперь и Йонас проснулся и перепуганный ночным переполохом орет на втором этаже, и больной в своей кровати заворочался, захрипел, закашлялся.

— Записки нет! Черный Пит забрал мою записку с желаниями!

— Забрал и забрал! Анетта, успокойся! Ты же сама хотела, чтобы забрал!

Хорошо хоть Агата успела забрать и сунуть в карман записку до того, как проснулась разбуженная своим страшным или радостным сном дочка.

— Мамочка! Он был здесь! Я его видела, — задыхается от восторга Анетта. — Только пришел почему-то не ко мне, а к папоч… к больному. Я слышала, как они с Черным Питом разговаривали.

Больной хрипит.

Агата хочет подхватить дочку на руки, но та вырывается.

— Ты мне не веришь? Карл подтвердит! — Она кивает в сторону встрепенувшегося на своей жердочке щегла.

Но щегол безмолвствует.

— Это он от испуга молчит. Успокоится и расскажет, правда же, Карл? Расскажешь, что Черный Пит говорил, раз — кивает на больного — сказать не может.

Поток слов от возбуждения не заканчивается:

— А сладости? Черный Пит же должен оставить нам сладости!

Но сладости в башмаки Агата положить так и не успела. Сладости в холщовом мешочке так и зажаты в ее руке. Все это время, пока она падала наперегонки с тазами и кастрюлями, бежала на крик дочки, подхватывала ее на руки, пыталась не выпустить, когда Анетте не терпелось посмотреть, оставил ли ей Черный Пит угощение в клопсах — всё это время она крепко сжимала в руке мешочек со сладостями. Но выпускать дочку нельзя, прежде чем угощения из холщового мешочка будут уже в башмаках.

— Нет-нет-нет! — крепче прижимает к себе дочку Агата. И ставит ее обратно на кресло. — Босыми ногами по полу нельзя!

— Но, мамочка! — Анетта сучит ножками по материнскому боку и по холщовому мешочку.

— Нет! И еще раз нет! Стой здесь!

Выиграть бы чуть времени — сладости в башмаки незаметно положить.

— Стой и жди! Сейчас Бригитта принесет свечку, я твои башмаки на полу найду, ты обуешься и тогда посмотришь.

— Ты же ничего не понимаешь, мамочка! Мне же надо!