Чтение онлайн

— Люцифер… — пытается остановить полными ужаса интонациями.

— Мое ты исчадье, — парирую я. — Твои черти перешли черту.

Глядя в расширенные кратеры глаз, пробираюсь пальцами ко входу, через который сегодня планирую брать эту крепость. На фоне всей суматохи, когда мое сознание то включалось, то отключалось, считаю нужным убедиться, что мне, блядь, не показалось.

Все в порядке.

Мокрая. Горячая. Скользкая.

И тут мои мысли, еще секунду назад рвущиеся на части, внезапно стихают.

Это для меня.

С-с-сука…

Остальное не имеет значения.

Сжав в ладони пылающую дубину, настраиваюсь. В первую очередь морально, потом физически. Не успеваю прицелиться, Лия дергается, словно ее шибануло осознанием, и начинает уползать, не останавливаясь даже перед тем, что этим насильным движением сдирает с нас кожу.

— Куда ты, блядь, собралась? — рычу я.

Она не отвечает, только дрожит, будто от того самого мороза. Но я не собираюсь отступать.

Сколько можно?

Шмидт сопротивляется куда яростнее, чем я ожидал. Когда ловлю ее у левого борта кровати, хлещет меня руками, но моя хватка — железо. Вдавливаю в матрас, заставляя смириться.

— Хочешь по-хорошему? — говорю прямо в лицо, не оставляя пространства для маневра. — Или по-плохому? Ты же знаешь, я могу и так, и так.

Ее взгляд — смесь ненависти и паники. Типа не в деле. Договор — ложь от начала до конца.

— Мне все равно, сказала же. Ничего не изменится, — чеканит повышенным тоном.

Под этой чеканкой, сука, мое сердце проходит перековку.

Как это не изменится? Я же на грани. Намерен взять все, что недобрал. И даже то, что она, блядь, отдавать не хочет — вырву.

— Хватит лаять, Будулай, — толкаю сердито, перегибая на эмоциях, как это часто бывает, со своей тупорылой иронией. Сколько еще бороться с этой гордыней? Мне, блядь, жизней не хватит. Поймав жгучий взгляд Фиалки, вдруг совсем другим тоном добавляю: — Переболей со мной.

Знаю, что именно намек на уязвимость может взорвать ее сильнее, чем что-либо, но, мать вашу, разве не это распаляет наш вечный огонь?

— Нет… — мотает головой. — Я тебя не вынесу… — заявляет с той самой злостью, что пахнет керосином.

— Я вынесу, — уверяю твердо. Раскрывая ее бедра, пристраиваю член. — И себя. И тебя.

Движения Лии становятся отчаянными, дыхание — рваным и надсадным, буквально пронизанным страданиями.

Вжимая сильнее, вновь парализую сопротивление.

Балансируем на самом краю кровати. Одна моя нога волочится по полу. Неудобно, но народная мудрость гласит: «Еби, где поймал, а то упустишь». В ней сейчас весь мой план. Простой и рабочий, как совет от старого деда, которым когда-то сам был.

Вкуривая, пристраиваюсь и с оттяжкой забивая болт. Настойчиво. До конца.

С-с-сука…

Зачем мне земля пухом, если я, не озадачиваясь тем, чем оплачен проезд, с двумя пересадками достигаю рая.

[1] Здесь: речь об обычных сигаретах.

[2] Штопор — термин из авиации, означающий резкое и неконтролируемое падение самолета с вращением вокруг своей оси, при котором нос машины уходит вниз, стремительно приближаясь к земле.

[3] Здесь: жир (мол. сленг) — кайф, максимальное удовольствие.

Она жизнь и смерть.

В наш первый раз Шмидт молчала, это я помню наверняка.

А сейчас… Кричит.

Потому что эта близость — катарсис[1]. Каждая клетка орет: вот оно, мать вашу, настоящее. Долгожданное. Жизненно необходимое.

Нет ни боли, ни страха, ни сомнений.

Только я и она — Люцифер и Фиалка — слитые в яростном пламени тысячелетней страсти.

В раю не задерживаемся. И немудрено — не место нам там.

Next level.

Выше. Жестче. Забористее.

Конный спорт в прошлом. Теперь наш транспорт — ковер-самолет.

Сука, куда эта кровать так наваливает?

Маршрут полета в режиме автопилота.

— Нужна пауза? — хриплю я, цепляясь за иллюзию стойкости, которую просто обязан вытягивать, чтобы ликвидировать хаос внутри Лии.

Она накалена, как солнце в зените. В пылающих ножнах только меч самурая, но кажется, будто он и есть абсолют. Полная чушь — эта ваша евклидова геометрия. Все меняется: формы, размеры, пропорции. Весь я.

Мать вашу… Я горю, как долбаная шмаль.

— Не дождешься, — выдавливает Шмидт, беспощадно отметая мой широкий жест. Раскусила же, ведьма. Ко всему еще и мышцами зажимает так, что, блядь, просто дым из ушей валит. — Двигайся, — подстегивает нагло.

Когда я, стиснув зубы, пытаюсь выровнять угол, шманать нас начинает основательно. Затащив на кровать все конечности, чтобы минимизировать контакт, чуть ли не в планку вытягиваюсь. Но член из Фиалки, конечно же, не вынимаю — слишком долго стремился туда попасть.

Похрен, что болит все тело. Похрен, что нервы, полыхая в общем огне, сгорают, сука, как хворост. Похрен, что сердце гремит, трясется и трещит, разваливаясь на куски, будто кто-то сверлит его перфоратором. Похрен, что в спинном столбе по всем ощущениям не позвонки, а уебищные скрепы сидят, которые при нагревании тела становятся еще и дохуя жгучими. Похрен, что мышцы хватают судороги, скручивая их в сраные узлы. Похрен, что электричество шароебит по организму, как по локальной сети.

Блядь… Да много этих похрен. Все неважно, пока я в Лие.

Последние полгода подтвердили, что жизнь без нее — самый темный угол в карцере. Туда не суются даже бактерии. И для такой твари, как я, это не просто ад. Это вечность.

У Фиалки своя мотивация сохранять эту сцепку — настолько ушла в преступный азарт, садюга, что приподнимает за мной таз, лишь бы не соскочил.

Вот и остается между нами член, как винт. Заякорился, блядь.

— Увеличь доступ, — требую чисто из жадности. И едва Лия разводит ноги шире, с матами лезу на стену: — Твою ж мать…