Чтение онлайн

Хорошо помню прохладный, но солнечный день 9 марта 53-го года. Мы вышли на улицу, уже свободную от заслонов, но еще не открытую для движения транспорта. Из окрестных домов тоже высыпало множество людей. На большинстве лиц можно было прочитать истинное горе и страх перед непостижимым будущим без Сталина. Наши с Линой мысли тоже были полны тревогой о будущем, хотя тревога эта смешивалась с радостью и надеждой. Потом, в 12 часов, раздались гудки, извещающие о внесении набальзамированного трупа в мавзолей Ленина. Мы слушали их в благоговейном молчании — как сигналы наступления еще неведомой, но новой эры.

До этого, утром 6-го числа, мы были в школе, куда, как обычно, пришли и все мои ученицы. Многие только там узнали о состоявшейся смерти. Почти все плакали. Слов для утешения у меня не было, радость свою я скрыл, чтобы не оскорблять их печаль. Просто молчал. Состоялся митинг с поминальными речами кое-кого из учителей, но без каких-либо траурных атрибутов. Их припасти не успели. К тому же из райкома партии поступила странная телефонограмма: «Не увлекаться трауром!» То ли «родная партия» жалела психику детей, то ли информировала нас, учителей, что она-то осталась и потому ожидать существенных перемен в общественной жизни страны не следует. К сожалению, я не догадался в те дни узнать, получены ли были аналогичные телефонограммы на предприятиях и учреждениях города.

Было объявлено, что с вечера 6-го по 8-е марта в Колонный зал Дома союзов будет открыт свободный доступ для прощания со Сталиным. Началось великое паломничество. Ехали со всех концов Союза. Ехали без билетов, штурмуя поезда. Говорили, что ехали даже на крышах вагонов (это в начале-то марта!). А в семимиллионной столице, наверное, все ее жители, за исключением детей, стариков и лежачих больных, намеревались принять участие в ритуале прощания с «вождем партии и народа». Какая сила влекла их к его смертному ложу? Думаю, что многих — искреннее горе. Любовь к нему воспитывалась с детских лет. Вера в его мудрость и заботу о простых людях для очень многих стала религией, оторванной, как ей и полагается, от реалий скудной земной жизни. Кроме того, он был Великим полководцем, спасшим страну от порабощения ненавистным врагом. Несомненно, были и такие, кто стремился в Колонный зал для того, чтобы бросить торжествующий взгляд на поверженного в прах тирана. Но подавляющее большинство людей, по моему глубокому убеждению, направляло к его гробу простое любопытство. С расстояния в каких-нибудь три шага посмотреть в умершее лицо человека, чье слово было законом для двухсот миллионов граждан. Лично присутствовать при свершении события, которое должно повлиять на судьбу всего человечества. Чтобы потом рассказывать детям и внукам: «Я был там, я видел»...

Вряд ли растерянные наследники рухнувшего всемогущества, во всех серьезных случаях получавшие указания «с самого верху», предвидели такое скопление народа. И вряд ли сами люди, направлявшиеся к Дому союзов, могли себе представить, что окажутся в таких смертельно опасных ситуациях. Кольца милицейских оцеплений, баррикады из военных грузовиков, перекрывавшие улицы, ведущие к центру города, и шпалеры солдат, формировавшие очередь, охватывали лишь территорию внутри Бульварного кольца. По-видимому, для этой цели использовали только силы московской милиции и военного гарнизона города. Между тем как за день до открытия доступа в Колонный зал можно было бы мобилизовать для организации порядка хотя бы дивизию внутренних войск, дислоцированную в Подмосковье.

В результате на Трубной площади, от которой начиналась контролируемая войсками очередь, возникло такое столпотворение, что несколько человек были задавлены насмерть. Кольца оцепления и баррикады на улицах внутри Бульварного кольца толпы людей брали штурмом или обходили проходными дворами. Вторгались в очередь, ломали ее на подходах к верхнему концу Большой Дмитровки. Здесь же, ввиду близости Дома союзов, страсти утихали, и нормальную очередь по три-четыре человека в ряд солдатам удавалось удерживать в пределах тротуара на правой (по ходу движения) стороне улицы.

Мы жили тогда как раз на Большой Дмитровке, в доме № 14 - между Столешниковым и Дмитровским переулками. Со всех сторон нас окружали заслоны. Выходы из обоих переулков на улицу были перекрыты охраняемыми баррикадами из грузовиков, а саму улицу чуть ниже Столешникова переулка и проезда МХАТа перегораживали милицейские оцепления. Однако при предъявлении паспорта с пропиской мы могли через них спокойно проходить.

Нам с Линой тоже было любопытно посмотреть на «усатого» в гробу. Для нас это было очень просто. Выйдя из своего парадного и перейдя улицу, мы встроились в очередь, не встретив возражений, поскольку всем было ясно, что через десять минут они попадут в Колонный зал, а солдаты стояли лицом к очереди. Выпускали из зала в Георгиевский переулок и далее на Тверскую. С нее благодаря паспортам с пропиской мы через проезд МХАТа вернулись домой. На меня встреча с прахом «лучшего друга физкультурников» особого впечатления не произвела. Я уже давно презирал этого человека и только удивился, какой он маленький, рыжий и конопатый.

Поделившись своими впечатлениями с мамой, мы спокойно собрались ужинать (уже стемнело), когда ощутили мощные и непонятные удары, сотрясавшие стены дома. Выглянув на улицу, я не обнаружил причину этого странного явления. Потом догадался пройти на общую кухню нашей коммунальной квартиры, окно которой выходило во двор. Там в полутьме мне удалось разглядеть картину, напоминавшую иллюстрации к книгам по истории древнего мира.

Случилось так, что в эти дни готовилась смена перекрытий на чердаках нашего дома. Во дворе лежали огромные деревянные балки прямоугольного сечения со стороной не менее чем сантиметров тридцать и длиной в десять-двенадцать метров. Мне удалось разглядеть, что одну из этих балок держит на весу множество мужчин, что эта балка до половины скрывается в подворотне дома, где ее, очевидно, держит не меньшее число мужиков, и что по чьей-то команде: «Р-раз, два» — все они одновременно совершают возвратно-поступательное движение, заканчивающееся звуком мощного удара. Я понял, что перед моими глазами действует древний таран. В следующую минуту сообразил, что таранят железные ворота, обычно настежь распахнутые, а сейчас запирающие выход из подворотни на улицу. Люди, использующие это старинное стенобитное орудие, проникли в наш двор из Дмитровского переулка через двор соседнего дома (помойка, некогда разделявшая эти дворы, была уже ликвидирована). Таким образом они намеревались обойти баррикаду, преграждавшую выход из переулка на улицу.

Трудно было представить себе, что эта агрессивная толпа состоит из убитых горем людей. Ими владели жажда необычайного зрелища и возмущение тем, что на пути к нему воздвигнуты преграды. Мною же овладела ярость из-за того, что ради утоления этой жажды они готовы обрушить наш старенький дом. Бог знает, выдержат ли его стены такие сотрясения. Я бросился через парадное на улицу. К моменту моего появления сорванные с петель ворота уже лежали на земле, и большой военный грузовик задним ходом въезжал в подворотню. Между его кузовом и стеной подворотни оставался проход шириной в полметра. В него друг за другом вбегали солдаты и милиционеры, чтобы оттеснить толпу от грузовика. Не очень отдавая себе отчет в своем поступке, движимый все той же яростью (хотя дом и не обрушился), я тоже ринулся в этот проход и принял участие в завязавшейся в темноте двора драке на стороне сил правопорядка. Через несколько минут численное превосходство этих сил стало явным. Большая часть «агрессоров» отступила через соседний двор в переулок и там рассеялась. Тех же, кто не успел ретироваться, рассвирепевшие солдаты и милиционеры ловили и избивали. Тут я сообразил, что одет в штатское и могу разделить участь побежденных. Остановился и прислонился спиной к стене дома. Когда ко мне с кулаками подбежал какой-то солдат, я успел ему крикнуть: «Я из этого дома, дрался вместе с вами!» Он мне поверил и оставил в покое. «Бой» вскоре затих. Приказа задерживать противников, очевидно, не было, и они, порядком помятые, покидали двор тем же путем, что и остальные. Я тоже беспрепятственно вернулся домой. Но воспоминание о факте своего участия на стороне властей в сражении с народом и о словах «я дрался вместе с вами» до сих пор рождает в моей душе чувство некоего стыда. Хотя «народ», участвовавший в этом сражении, вряд ли заслуживал симпатии...

В начале 50-х годов события моей жизни накладывались друг на друга. Поэтому для связного их изложения приходится делать некоторые отступления от хронологии.

Весной 52-го года госэкзамены в МГУ были сданы, и надо было определяться с темой дипломной работы. Заочное отделение физфака предлагало только темы по истории физики. Если оканчивавший студент желал в качестве дипломной выполнить какую-либо экспериментальную исследовательскую работу, он должен был сам найти научное учреждение, где такую работу и ее руководителя ему предложили бы, а затем согласовать тему диплома с деканатом заочного отделения.

Я решил, что следует поискать учреждение, где для меня нашлась бы тема, по возможности, близкая к биофизике. Естественно, что первым делом я направился в Институт биофизики Академии наук (Биологический центр в Пущино только строился, институт находился в Москве). Беседа с его директором, академиком Глебом Франком не дала результата. Узнав, что я работал инженером-конструктором, он предложил мне место начальника мастерской и соблазнял перспективой развертывания на ее базе после переезда в Пущино специального КБ биологического приборостроения. Я соблазну не поддался и ушел ни с чем. В частности еще и потому, что институт Франка, как выяснилось из нашей беседы, был в то время ориентирован на изучение радиационных поражений человека. Это было естественно и необходимо ввиду развертывания широкого фронта работ по использованию атомной энергии, но не совпадало с моим пусть еще отдаленным, но вполне определившимся научным интересом в области биофизики.

Рассказал о моем неудачном визите к Франку Гале Петровой. Неожиданно она мне посоветовала поговорить о своих планах с Абрамом Федоровичем Иоффе. При этом призналась, что никогда не слышала, чтобы Иоффе интересовался проблемами биофизики. Но он настоящий большой ученый и не может не знать, кто и где собирается начать исследования в области физики живой природы, поскольку (она была с этим совершенно согласна) такие исследования — дело самого ближайшего будущего. И кроме того, Абрам Федорович известен в Академии как доступный, отзывчивый и добрый человек.