Течению наперекор
Шрифт:
В это время А. Ф. Иоффе занимал пост вице-президента Академии наук. Дверь его кабинета выходила в большой круглый вестибюль напротив двери, ведущей в кабинет президента. Я уже побывал в этом вестибюле, когда докладывал у С. И. Вавилова конструкцию прибора ФИАР-2. Знание «поля боя» придавало мне решимости. Перед каждой из двух дверей за своими столиками сидели секретарши президента и вице-президента. Иоффе жил в Ленинграде, в свои 72 года оставался директором созданного им Института и наезжал в Москву нечасто. Вряд ли он был сильно загружен делами в эти свои приезды. Пост вице-президента скорее всего был ему предложен в знак почета и признания особенных заслуг в становлении физики в СССР, а не для участия в повседневном руководстве Академией.
Телефон вице-президента нетрудно было отыскать в справочнике Академии наук, а об очередном появлении Абрама Федоровича в Москве меня известила все та же Галя Петрова: у нее были знакомые в аппарате президиума Академии. Я позвонил. Трубку взяла, естественно, секретарша вице-президента. Представился ей (для солидности) как дипломированный инженер, сообщил, что заканчиваю физический факультет МГУ и хочу посоветоваться с Абрамом Федоровичем о выборе специализации в области физики. Она мне сказала, что вице-президент занят делами Академии и индивидуального приема не ведет. Памятуя о доступности и доброте Абрама Федоровича, я стал настойчиво уговаривать секретаршу спросить у вице-президента, не согласится ли он принять меня в порядке исключения. Она отнекивалась. Я упорствовал в своей просьбе. Наконец она сдалась, велела подождать у телефона и через несколько минут сообщила, что Абрам Федорович согласен меня принять в таком-то часу...
И вот я уже сижу в его небольшом кабинете. С почтительным восхищением гляжу в умные глаза старого и явно очень доброго человека. Сильно взволнованный сознанием того, что говорю с одним из крупнейших физиков мира, рассказываю свою историю. О работе в КБ, об опытах Турлыгина (они ему известны), о моей уверенности в триумфальном будущем физики живого, о готовности посвятить себя целиком становлению этой новой физики. Признаюсь, что не знаю, где и кому предложить свои услуги. Прошу совета...
Рассказывая дома об этом разговоре, я уверял, что в ответ на мою просьбу великий старец прослезился и прижал меня к своей груди. Это, конечно, было бессовестной выдумкой, но мой рассказ и просьба действительно растрогали Абрама Федоровича напоминанием о его юности. «Вот так же, — сказал он мне, — примерно в Вашем возрасте я приехал за советом к Резерфорду. Но что я могу Вам сказать? Знаю только одного крупного советского ученого, который серьезно интересовался перспективами биофизики. Это Петр Капица. Он сейчас не у дел, но не сомневаюсь, что это временно. Кроме того, он, конечно, знает ситуацию в мировой науке. Попробуйте посоветоваться с ним».
Я знал, что Капица в опале за отказ работать над созданием атомного оружия и безвыездно живет на своей даче в поселке «Николина Гора». Решил отправиться туда...
Теплый весенний день. Я иду пешком от железнодорожной станции Перхушково до Николиной Горы (добрых 12 километров) и всю дорогу волнуюсь, воображая свой разговор с великим Капицей. Легко нахожу его дачу. Ворота, ведущие на дачный участок, распахнуты. Захожу, оглядываюсь. На крыльцо выходит женщина, вероятно, жена Петра Леонидовича. Объясняю ей цель моего визита, ссылаюсь на рекомендацию Абрама Федоровича. Она говорит, что Петр Леонидович никого не принимает, советует написать ему письмо. Пытаюсь уговорить ее, но она непреклонна. Теперь я ее понимаю. Находясь в опале, да еще по причине отказа сотрудничать с Берией, который начальствовал над всеми работами по созданию атомной бомбы, Капица имел основания опасаться какой-нибудь провокации, если не теракта. Ухожу ни с чем. Писать письмо не вижу смысла. Не поговорив со мной, Петр Леонидович вряд ли станет мне что-нибудь рекомендовать...
Проходит год, умирает Сталин, Берия расстрелян. Очевидно, что опала Капицы окончилась. Летом 54-го года решаю повторить свою попытку. Снова тот же долгий, волнительный поход на его дачу. Опять встреча с женой Капицы. Она меня узнает, просит подождать и уходит в дом. Через несколько минут выходит и приглашает меня пройти на маленькую боковую террасу. Петр Леонидович выйдет ко мне. На террасе простой деревянный стол и две скамейки. Сажусь на одну из них. В состоянии крайнего волнения ожидаю, уставившись на темное пятно сучка на противоположной стене. Пытаюсь про себя прорепетировать мой рассказ, но мысли скачут, ничего связного придумать не могу. Проходит минут пять-десять (мне кажется, что час), и появляется Капица. Он смотрит на меня благожелательно. Я успокаиваюсь и повторяю то, что излагал Абраму Федоровичу.
Петр Леонидович говорит, что процессы жизнедеятельности, без сомнения, в самом ближайшем будущем станут плодотворным полем для физических исследований и что его это направление уже давно интересует. Но сейчас он ничего определенного сказать не может. Через некоторое время, вероятно, вернется в свой Институт физических проблем. После того как разберется с состоянием дел в Институте, он готов меня там принять и продолжить наш разговор. Прощаясь, подает мне руку. Благодарный, окрыленный, полный радужных надежд, покидаю дачу. Обратный путь на станцию кажется вдвое короче...
Через какое-то время узнаю, что Капица вновь назначен директором созданного им Института. В физических кругах Москвы ходят самые фантастические слухи о том, как он восстанавливает былой облик своего детища. До отстранения Капицы Институт физических проблем в системе Академии наук, да и во всей советской системе, являлся немыслимым исключением. Мало того, что число сотрудников на единицу площади в нем было вдвое меньше, чем по обычным академическим нормам. В Институте не было ни бухгалтерии, ни отдела снабжения, ни канцелярии, ни даже спецотдела. Со всеми действительно необходимыми функциями этих подразделений справлялась одна секретарша директора. В Госбанке были открыты неограниченные счета для Института — как в рублях, так и в твердой валюте для закупки нужного оборудования за границей. Научные сотрудники не имели определенного отпуска. Те из них, кто чувствовал необходимость отдыха, обращались к Петру Леонидовичу за разрешением не приходить в лабораторию в течение согласованного с ним срока. Если они предпочитали отдых на берегу моря, то могли с семьей отправиться в принадлежащий Институту небольшой санаторий — разумеется, бесплатно. Для этой цели в московском аэропорту Институт держал собственный самолет.
Все это было оговорено Капицей как условие возвращения в 1934 году в СССР из Англии. Так же как закупка и доставка в Москву всего оборудования лаборатории, в которой он там работал. Остается добавить, что Институт был выстроен по его проекту, но лишь после того, как рядом был построен дом для его будущих сотрудников.
Рассказывали (быть может в качестве анекдота), что первой его акцией по возвращении из изгнания был созыв четырех дворников, числившихся в штате Института, и предложение любому одному из них принять на себя обязанности всех четверых при условии выплаты ему их суммарной зарплаты (желающий нашелся). Затем он ликвидировал все перечисленные выше обслуживающие отделы и принялся за сокращение штатов Института...
Выслушивал научные отчеты заведующих всех размножившихся за время его отсутствия лабораторий, и если считал сохранение каких-то из них нецелесообразным, увольнял в полном составе. Предварительно договорившись с президиумом Академии и ВЦСПС, что все уволенные в том же составе и на тех же условиях оплаты будут переведены в другие институты Академии.
Весной 55-го года, в разгар этого «побоища» я и явился в Институт. Никакого вахтера на входе не оказалось. Так же как и гардеробщицы в гардеробе. Повесил свой плащ и поднялся на второй этаж. У встретившегося в коридоре сотрудника узнал, где могу найти Петра Леонидовича. Постучал в дверь и вошел.
Просторная комната без каких-либо украшений, без ковра на полу и, насколько мне помнится, без фотографий или картин на стенах. Вероятно, не кабинет директора, а комната для семинаров. В глубине небольшой стол, за которым сидят Капица и академик Шальников. Последнего я узнал потому, что он принимал у меня госэкзамен на физфаке. Рядом со столом стоит высокий молодой мужчина. Как мне потом сказали, академик-секретарь Президиума Пешков. Похоже, что эта «троица» как раз и выслушивала доклады заведующих лабораториями (зачем бы еще в ее составе мог оказаться академик-секретарь?).