Чтение онлайн

Но в этой главе я хочу рассказать не о работе, а о трех запомнившихся на всю жизнь событиях, случившихся во время моего пребывания во ВНИИФТРИ. Первое из них связано с личностью моего «шефа» В. Н. Мильштейна. Это был еще довольно молодой — лет сорока, не более — но, по-видимому, очень талантливый человек. Докторскую диссертацию он защитил в тридцать лет. Комплекции был крупной, но какой-то рыхлой. Большая голова и бледное, мучнистое лицо со всегда приветливым, но как будто немного робким выражением. Очень вежлив, интеллигентен, но как-то не уверен в себе. По первому впечатлению — человек мягкий, быть может, слабый и мнительный. Его большой стол стоял у окна в той же комнате. Занят он был преимущественно какими-то бумагами и разговорами по телефону. По меньшей мере трижды в день звонил своей молодой, пухленькой и белокурой женушке (я вскоре с ней познакомился). Не стеснялся называть ее «лапонькой», подробно расспрашивал, как спала, гуляла, что делала. Она не работала, детей у них не было. Эти публичные нежности по телефону вызывали у меня чувство иронического, чуть-чуть высокомерного неодобрения. Мужчине, на мой взгляд, не подобало быть такой «тряпкой». Мысленно и в рассказах жене я называл его «Нюма». Тем не менее мы подружились. Мне импонировала его неизменная доброжелательность...

Однажды Нюма попросил меня прощупать какую-то железку у него за ухом, которая, как ему казалось, припухла. Я этой припухлости не обнаружил. А он вдруг сказал, что так начинается смертельная (в те годы) болезнь — лимфогранулематоз (рак лимфатической системы). Он это вычитал в медицинской энциклопедии. Я про себя презрительно чертыхнулся и заверил, что он ошибается. Такая припухлость, если она и есть, может быть результатом обычной простуды. Однако он оказался прав! Страшный диагноз подтвердился. Вскоре начались обычные в этих случаях, как правило бесплодные, хождения по мукам: рентгенотерапия, химиотерапия. Нюма стал худеть, лицо посерело. Был, по-прежнему, приветлив, но в его больших карих глазах явно читался страх. Потом он перестал появляться в Институте.

Как-то раз, спустя, наверное, месяц мы с Линой встретили его под руку со своей «лапонькой» во время прогулки. Выглядел он прескверно. В какой-то момент, когда мы немного отстали от наших жен, Виктор Наумович мне сказал: «Знаете, Лев Абрамович, я начал писать книгу по теории погрешностей измерений. Думаю, что будет листов двадцать... Надо, чтобы у лапушки на первых порах были какие-то деньги, пока она устроит свою жизнь. Никаких сбережений у нас нет...»

И он успел-таки дописать эту свою последнюю книгу до конца. Редактировали и издавали ее уже без него.

Я знал (мама рассказывала) как умирают раковые больные. Какие это боли! Какой ужас неизбежного близкого конца. Сколько же сил и мужества оказалось у слабого, как мне казалось, человека, чтобы в таком состоянии завершить эту работу! Воистину любовь сильнее смерти! Мне было ужасно стыдно за мою первоначальную полупрезрительную оценку его характера. Стыдно до сих пор...

Второе событие тоже связано с Виктором Наумовичем. Это было еще до начала его болезни. Он знал о моем интересе к явлениям гипноза и так называемого «внечувственного восприятия», а также о намерении, как только представится возможность, заняться поисками биологического поля. И вот однажды Нюма сказал мне, что у него есть приятель — специалист по тем же слаботочным измерительным приборам (не помню его имени), судьба которого складывается неудачно — не может устроиться на работу. Так вот, приятель этот недавно женился на молоденькой актрисе, которую зовут Нелли. Оказалось, что она обладает способностью то ли читать мысли, то ли угадывать невысказанные желания своего мужа. Нюма им рассказал обо мне и моих планах. В отличие от знаменитого Вольфа Мессинга, Нелли не эксплуатировала и никак не афишировала свою способность, но охотно согласилась продемонстрировать ее мне. Мы условились о встрече на дому у их с Нюмой общих знакомых. Там я поставил с ее участием несколько небольших опытов, которые до сих пор помню во всех подробностях и не нахожу в них уязвимых для критики моментов. Вот краткое описание одного из этих опытов.

В небольшой комнате за столом, стоящим у окна, напротив входной двери из коридора сидит компания человек в шесть. Всем им известна цель моего появления, но, извинившись, я сразу говорю, что никому из присутствующих не буду ничего говорить о тех заданиях, которые я намерен мысленно поручать исполнять Нелли. В комнате нет ни одного зеркала. Окно сплошь закрыто шторой.

У левой, если смотреть от двери, стены стоит старинный буфет. В правом дальнем углу комнаты горкой лежат детские игрушки. Решено, что сначала мы с Нелли будем ставить свои опыты, а потом будет чай. Упоминаю об этом потому, что хозяйка квартиры накрывала на стол, что позволило мне незаметно ознакомиться с содержимым буфета. Кроме того, я внимательно присмотрелся к кучке детских игрушек...

Первый опыт не был «зачетным», поскольку Нелли попросила разрешить ей во время этого опыта держать меня за руку, чтобы, как она выразилась, «настроиться» на мою волну. Она легко справилась с моим заданием. А далее происходило следующее.

Я занимаю позицию у двери. Нелли проходит на середину комнаты и поворачивается ко мне спиной. Расстояние между нами порядка трех метров. «Ну, командуйте!» — говорит Нелли. Не могу сказать, что мои задания были очень оригинальными:

— Подойдите к буфету, — приказываю ей мысленно. Не сходя с места она делает несколько нерешительных телодвижений, потом уверенно поворачивается налево и подходит к буфету. Говорит: «Это здесь!»

— Откройте дверцы верхней половины буфета. (Тоже молча). — Она открывает.

— На верхней полке. — Там, как я успел заметить, стоят в два ряда рюмки. Нелли трогает рукой одну за другой три буфетных полки и решительно останавливается на верхней. Спрашивает: «Что дальше?»

— В заднем ряду рюмок. — Она почти без колебаний протягивает руку к заднему ряду.

— Третья справа. — Рука останавливается над указанной рюмкой.

— Достаньте и отнесите на стол. — Две эти команды выполняются одна за другой: первая — немедленно, вторая — с некоторой задержкой. Мне приходится ее повторить...

Второй опыт аналогичный. Надо было выбрать определенную игрушку из кучи и принести ее мне... Было еще что-то — не помню ясно.

Рискнул спросить: «Нелли, как Вы угадываете? Что чувствуете?» Она, не чинясь, ответила: «Это как в игре «тепло — холодно». Если я делаю неверное движение, то сразу ощущаю — «не то!». А если верное, то Вы, быть может неосознанно, посылаете мне сигнал одобрения — «да, так!». Вот и все». Путь к цели оказывается довольно коротким.

Потом все пили чай и оживленно беседовали. В какой-то момент я вышел из-за стола, дошел до двери и оттуда мысленно приказал Нелли: «Обернитесь!» (Она сидела ко мне спиной). Тут же обернулась и спросила: «Вы хотите еще что-нибудь попробовать?» Я извинился, сказал, что нет.

Всякого рода сомнения, которые оставались у меня после сеансов Мессинга, отпали. Возможность передачи мысленных сигналов на расстоянии стала бесспорной. А это означало, что биологическое поле существует!

Третье памятное событие произошло поздней весной 56-го года. Было назначено закрытое партийное собрание Института. Вскоре стало известно, что на нем будут читать доклад Хрущева на XX съезде. Его начали читать по различным учреждениям еще в марте. Потом почему-то читки прекратили и вот снова возобновили. Парторганизация во ВНИИФТРИ небольшая — человек пятьдесят, не более. Собрались в нашем маленьком конференц-зале. Сменяясь, читали часа два, если не больше. В общих чертах содержание доклада было всем известно, но подробности произвели тяжелое впечатление...

Думаю, что серьезное обсуждение доклада не планировалось. Тем не менее одно выступление произвело на меня сильное впечатление. На трибуну поднялся высокий, худой молодой человек. Лицо усталое, можно сказать, изможденное. На скулах — пятна лихорадочного румянца. И глаза тоже словно воспаленные. Я его видел впервые, фамилию не запомнил, а имя, если не ошибаюсь, Георгий. Длинными белыми пальцами левой руки он откинул волосы со лба, а правой широким жестом обвел по верху стены, где в установленном порядке висели портреты членов Политбюро ЦК.

— А эти почему висят здесь? — с едва сдерживаемой ненавистью неожиданно спросил он срывающимся голосом. — Если они не понимали, что происходит, то не имеют права заседать в высшем органе партии. А если понимали и поддерживали Сталина или дрожали за свою шкуру — тем более! Надо все это снять! Помолчал немного, потом резко повернулся и спустился в зал.

Продолжения собрания не помню. Когда Георгий сошел с трибуны, в зале пару минут стояла тишина. Потом было еще несколько вялых, наверное, заранее подготовленных выступлений. Предложение снять портреты не поддержал никто, но и возразить никто не решился. Будто его и не было...