Чтение онлайн

— Сегодня она выступает в Мадриде, — сказал между тем Розенберг. — А вы… ведь может случиться, что вы были заняты, Иона Эммануилович? Командующий — человек загруженный… Мы с Марьяной примем ее здесь, а послезавтра вы могли бы встретить ее на концерте… Где она выступает? — повернулся он к Никольскому.

— В госпитале Эль-Эспинар, товарищ Розенберг, — сразу же ответил Никольский. — Это как раз Саламанкское направление.

— Ну, вот и повод, — кивнул Розенберг. — И госпиталь, и направление, и мадемуазель Фар.

— Да, пожалуй, — согласился Якир и все-таки закурил.

"Не подведи, Федя!" — взмолился мысленно Никольский, глядя на то, как закуривает командующий.

Если бы он верил в бога, богу бы и помолился. Но он не верил ни во что. Теперь уже — даже в коммунизм. Оставалось надеяться на людей.

3. Виктория Фар и Раймон Поль, Мадрид, Испанская республика, 19 января 1937 года, вечер.

— Ну! — глаза сверкают, и сини в них сейчас гораздо больше, чем обычно.

И прилив крови к лицу ей тоже идет.

"И куда подевалась наша аристократическая бледность?"

Ну, и в довершение картины, наблюдались еще и трепещущие крылья носа — почти "прозрачные крылышки феи" — и "бурно вздымающаяся грудь"!

— Ты давно смотрелась в зеркало? — Федорчук даже прищурился, чтобы удержать в себе, а значит — скрыть от нее рвущиеся на волю любовь и восхищение. Впрочем, под синими стеклами очков хрен что разглядишь.

— Не заговаривай… те мне зубы, месье! — она тоже прищурилась, и теперь там, в тени длинных ресниц посверкивала сталь драгунских палашей. — Ну?!

— Баранки гну! — по-русски ответил Виктор.

Это он зря, конечно, сказал, несмотря даже на то, что они оставались одни, а стены вокруг — толстые. Достаточно одного раза, чтобы посыпались все легенды и все тщательно выверенные "внутренние конструкции". Но сделанного не воротишь, и на старуху бывает проруха.

— Ты, что! — взвилась Татьяна. — Совсем крыша поехала?!

Возмутиться возмутилась, и лексикон, что характерно, весьма определенного свойства вдруг всплыл, но все это шепотом, едва ли не беззвучно.

"Н-да… и кто же эта та, кто, так владеет движениями души, Татьяна или Жаннет?"

Жаннет как будто легкомысленнее, но это только кажется. Виктор в этом успел уже отчасти разобраться. Француженка действительно была молода и несколько излишне "весела", но одновременно заметно упрямей и, если так можно выразиться, упертей Татьяны. И коммунисткой-подпольщицей, а затем советской военной разведчицей была именно она, а не менеджер по персоналу Татьяна Драгунова. Однако дела обстояли куда более замысловато, чем можно заподозрить, исходя из простой схемы: "вселенец" — "донор". Виктор и на себе это чувствовал, и в Татьяне видел. Виктория Фар не только по имени, но и по существу не являлась уже ни Татьяной, ни Жаннет, хотя личность "вселенки" и доминировала. Однако изменилась и она, и, вероятно, по-другому и быть не могло: другая жизнь, другие люди.

— Извини, — сказал Федорчук по-французски и обнял Викторию. И поцеловал. С закрытым ртом говорить невозможно.

— Все, все! — остановил он ее, когда поцелуй себя "изжил" — не продолжать же, в самом деле, до завтрашнего утра!

"А жаль…" — подумала Татьяна (или это была Жаннет?) отстраняясь.

— Кайзерина в госпитале Эль-Эспинар, — сказал Федорчук ровным голосом, пытаясь побороть заполошное сердцебиение. — И ты выступаешь там послезавтра, после обеда. Завтра отдыхаем, послезавтра выезжаем с утра пораньше. Дороги здесь, говорят, лучше, чем на юге, так что есть надежда прокатиться с комфортом, и не без удовольствия.

4. Акви-Терме. Королевство Италия. 20 января 1937 года. 2 часа 08 минут

Стоянка товарно-пассажирского на Рим здесь, в Акви-Терме, всего каких-то десять минут. По итальянским меркам — поезд следовал практически без остановки, но можно предположить, что все, кто способен себе это позволить, вылезут на перрон — перекурить на холодке. Погода стояла приятная, хоть и зимняя, и люди наверняка не откажут себе в "маленьком удовольствии". Разумеется, не все, отнюдь не все…

Но поезд еще не пришел, и пока ярко освещенный электрическим светом перрон был совершенно пуст — маленький город, маленькая станция — только в самом конце, у края рампы и почти в тени стояли два "Фиата" "Ардита" Железнодорожной Милиции Национальной безопасности. Возле одного из них нетерпеливо переминался с ноги на ногу capo squadra с кинжалом на поясе, то и дело теребя застёгнутый клапан бустины. Высокий, светловолосый, похожий на уроженца Севера, он явно нервничал, — пару раз доставал из кармана форменных брюк пачку "Национале", но огладывался на вторую машину и прятал сигареты обратно.

Гудок паровоза издалека и заранее известил о прибывающем поезде, и тут же на платформу выскочил дежурный по станции. Оглянулся боязливо на чернорубашечника, и припустил рысью к месту остановки локомотива.

Сержант проводил станционного служащего тяжёлым взглядом и подошёл ко второй машине. Он что-то коротко сказал в приоткрытое окно водительской двери, откуда тянулся еле заметный в ночном воздухе сигаретный дымок. Почти сразу же взвыл стартер и завёлся двигатель. Через секунду заработал мотор и другого автомобиля. Сизый вонючий выхлоп быстро истаивал, выходя за освещённую часть платформы.

"А вот и состав, — подумал "сержант", наблюдая за подходящим с шумом и лязгом поездом и в который уже раз проводя рукой вдоль клапана пилотки. — Ну, всё! Все! Работаем!"

Состав шумно тормозил и, окутываясь паром, выезжал из тьмы на свет.

Подобравшись, сержант обогнул "Фиат" и быстро распахнул правую пассажирскую дверь. Из автомобиля, разминая затекшие в тесном салоне ноги, вышел capo manipolo. На его кителе сразу бросались в глаза медали: "В память марша на Рим" и "За десять лет службы в Добровольческой милиции".

— Не мандражируй, Венцель, — вполголоса бросил он по-немецки "сержанту" и широко улыбнулся, переходя на итальянский. — Смотри, ночь-то какая! Отличное время убить врага или умереть самому, как считаешь?

— Не до поэзии сейчас… — настроение у "сержанта" явно не улучшилось. — Согласись, Роберт, только мы двое хорошо говорим по-итальянски, остальные — зубастая массовка… Кстати, телеграф точно не заработает? — неподдельная обеспокоенность просквозила в голосе Венцеля, он нервничал все время, и с этим ничего сделать не удавалось.