Чтение онлайн

Началась эра Кузакова. О нем ходили слухи, что он внебрачный сын Сталина. Подтвердил он это через много лет, когда ему было уже почти 90.

Он и внешне и по характеру был очень похож на своего отца. Такая же медленная речь, очень точная и убедительная. Такое же коварство в душе. Была замечена одна особенность: если он в коридоре обнимет тебя за плечи и поведет душевный разговор — значит скоро тебя уволят.

Увольнения же происходили просто массово. Начались они еще при мне — в связи с сокращением количества передач — и продолжались при Кузакове.

Правда, принцип несколько изменился. Я возлагал предоставление кандидатов на увольнение на заведующих отделами. Кому, как не им лучше знать, кто как работает. Кузаков же все решал сам.

Помню, я зашел к нему с разговором о редакторе Маркине. Это был молодой, умный, энергичный человек, только что закончивший ВГИК. И вдруг он сам подает заявление об уходе. Я: «Его нельзя отпускать, давайте я с ним поговорю». Кузаков: «Да пусть уходит, у него идеи…». Я даже не нашелся что сказать…

Константин Степанович считал, что все идеи должны идти сверху. Мои предложения тоже не проходили.

У него была еще интересная манера поведения. Если разговор ему не нравился, он вставал и, продолжая говорить, шел к двери. Собеседник, естественно шел за ним. Так вместе выходили из кабинета.

Я видел, что так работать невозможно. И действительно, через полгода мне позвонил Николай Пантелеймонович Карпов, мой бывший начальник. Мы с ним встретились в коридорах Останкино. В кабинетах особенно не поговоришь — то телефоны, то кто-нибудь зайдет. Он сказал, что Кузаков ставит вопрос о моем переходе к Егорову, в редакцию пропаганды. И вот тут начались «тайны мадридского двора» — никто не хотел брать на себя инициативу в моем переводе. Я, конечно, сразу пошел к Кузакову: «В чем дело. Почему я должен идти к Егорову?»

— Да нет, к Егорову не надо. И вообще нечего спешить. Это не моя инициатива. Подходят люди и говорят, что им неудобно, что они в коридорах встречают двух главных редакторов.

В этом, наверное, была доля истины. Некоторые стали меня избегать. Не смотрят в глаза, не общаются. Появилась боязнь, что если кто-то разговаривает со мной, значит замышляет против Кузакова.

У него, как и у Сталина, был страх заговоров. А у подчиненных — страх увольнения.

Зашел я к Мамедову. Он опять: это не моя инициатива, а Кузакова. В общем, все показывали пальцем друг на друга. И зачем это было делать? Я был совершенно беззащитным, как и все остальные. Никакие суды не действовали — была объявлена реорганизация.

Катавасия тянулась 3 месяца, и в августе 1971 г. я перешел в главную редакцию народного творчества.

Почему не к Егорову? Лично его я уважал и уважаю до сих пор. Он прирожденный руководитель. Ему бы быть зампредом по телевидению, вместо Мамедова. Он хорошо чувствовал и публицистическое, и художественное телевидение. Это он доказал потом, когда в 1987 г. стал руководителем литературно-драматической редакции. Но в редакцию пропаганды, где он тогда работал, я переходить категорически не хотел. В музыкальную — нельзя, нет соответствующего образования. Информационные — уже пройденный этап. Вот почему, перебрав мысленно все главные редакции, я дал согласие на переход в народное творчество.

Для перехода именно туда было еще одно очень важное обстоятельство. Там работал главным режиссером Дмитрий Георгиевич Кознов.

С семьей Козновых мы были знакомы давно. Жили в одном доме на Шаболовке, в нем почти все квартиры занимали старейшие работники телевидения. Семья — знаменитая.

О жене Дмитрия Георгиевича, Ольге Васильевне Козновой, я уже говорил. Ее отец, Василий Семенович Сидорин, был профессором Литературного института, блестяще знал литературу, читал лекции, на которые сбегалась вся литературная Москва.

Выступал он и на телевидении.

Брат Ольги Васильевны, Александр (Саня) Сидорин работал режиссером на телевидении. В нем было что-то общее с Ираклием Андрониковым. Он тоже был мастером устных рассказов, душой любого общества. Там, где появлялся Саня Сидорин, смех не умолкал ни на минуту.

Дмитрий Георгиевич Кознов пришел на телевидение в 1966 г. главным режиссером цветного телевидения. За его плечами — школа Малого театра, ГИТИС, несколько важных работ на телевидении.

Именно поэтому его и назначили в «цветную» редакцию, как тогда говорили.

Первым Главным редактором был помощник председателя Госкомитета Месяцева — Асоян. Очень пробивной человек, но совершенно далекий от телевидения, особенно художественного.

Его задача была в одном — «выбивать» для редакции деньги, штаты, технику, помещения. Естественно, это ему удавалось. Помогал всегда Николай Николаевич Месяцев.

Вся же художественно-творческая работа лежала на Дмитрии Георгиевиче. Он провел обучение кадров — создал курсы для режиссеров, телеоператоров, ассистентов и помощников. Впервые появились люди, знающие технику цветного телевидения.

Первое серьезное испытание состоялось 7 ноября 1967 г. — транслировались парад и демонстрация на Красной площади.

Интерес к цветному телевидению был так велик, что члены Политбюро, стоявшие на трибуне мавзолея, по очереди спускались вниз, в небольшую боковую комнатку и смотрели там на телевизионный монитор.

И вдруг случилась беда. Перегорела какая-то важная деталь в телекамере, и камера вышла из строя. А их всего-то было 4.

Что делать? Ни у кого из технического персонала не оказалось допуска к камерам. Тогда сам Георгий Александрович Иванов, тогдашний руководитель телевидения, взял деталь в руки и буквально ползком (чтобы не попасть в поле зрения других телекамер) доставил нужную деталь телеоператору.

Не представляю в этой роли других руководителей телевидения.

В редакции народного творчества, куда перешли почти все работники редакции цветного телевидения, Дмитрий Георгиевич вел все основные передачи: «Наш адрес — Советский Союз», «Шире круг», фестиваль «Радуга», «Встречи с мастерами сцены».

Передачи были массовыми, участвовали десятки хоровых, танцевальных коллективов народного творчества из всех союзных республик.

Да и площадки для них подбирались самые лучшие — Кремлевский дворец съездов, Концертный зал имени Чайковского, Консерватория, Телевизионный театр.

Однажды в концерте во Дворце съездов участвовало 2500 человек. Они не помещались на сцене «за кулисами», часть их вынуждена была сидеть в автобусах.

Передачи были яркие, зрелищные, все, конечно, в цвете. Зрители были от них в восторге.

Очень удавались Кознову портреты мастеров сцены: Верико Анджапаридзе, Ирма Яунзем, Борис Андреевич Бабочкин, Иван Семенович Козловский, Тамара Ханум, гитарист Иванов-Крамской.

Все эти люди были настолько известны и знамениты, что чаще всего отказывались работать с телевидением. Тем более что опыт был в основном печальный: съемки срывались, пленки попадали в брак, машины за ними приезжали с опозданием или не приезжали вовсе и так далее. Все это они рассматривали, как личное оскорбление. Потому и отказывались. Только благодаря обаянию Дмитрия Георгиевича, его умной, творческой работе, организационной четкости — все получалось. Великие и знаменитые работали от души, следовали указаниям режиссера (что они на телевидении редко себе позволяли), и результат получался замечательный. Посмотрев готовый фильм, они всегда были глубоко благодарны…