Чтение онлайн

Противоположностью любви считается ненависть, ответила Минога.

Демон откинул голову и рассмеялся. Смех у него был мягкий, низкий и безрадостный, а презрение неизменно оттачивало тембр его голоса до злобной резкости.

— Ну да, именно так вы все и говорите. И именно так думаете — все как один. От президентов и королей до бомжей в канаве, которые, кстати, уже почти все канули в Лету. Бывало, не пройдешь и пары кварталов, как заприметишь одного-другого разоренного, безработного, бездомного, измочаленного, заросшего алкаша, нюхальщика клеев, кокаинщика, метамфетаминщика — распростертого в канаве и воняющего испражнениями на всю округу и до небес. Даже у копов не было желания возиться с этими ребятами, но приходилось, это ведь работа копов — забрасывать их в машину и отвозить в камеру, чтобы там очухались до следующей попойки. Таких бродяг почти не осталось, не пойму только почему. Что случилось, куда они подевались? Все разом померли от дурных привычек, а новые не народились? Почему? Где новые бомжи, новые старики с гнилыми зубами и зловонным дыханием, и вонючим телом, и вшивыми лохмотьями, и подбитыми физиономиями, и голыми ножками, в синяках и струпьях?

Мир меняется, сказала Минога. Она аж заслушалась его тирадой.

— Ну да, это ты верно подметила, детка. С районом алкашей и бродяг покончено, в облагороженном Бауэри теперь средний класс, национальная терпимость вся вышла — ее просто больше не существует. Выходит, чтобы получить паршивых беспомощных самоуничтожающихся бомжей, сначала надо создать общество изобилия, поди разберись…

Но каков же правильный ответ?

— Правильный ответ на что? Ты начинаешь действовать мне на нервы. Мне, видишь ли, сказали: «Эй, поболтай немного с этой девчонкой», — вот я и поболтал, только мне надо собирать пожитки, потому что здесь — как в Бауэри — этого места больше не существует, ты в курсе?

Что является противоположностью любви, спросила Минога.

— А, да, я забыл, о чем мы…

Вновь заинтересовавшись, демон выпрямил одну ногу и обхватил пальцами колено другой, сделавшись похожим на научного сотрудника университета перед аудиторией студентов. Он усмехнулся ей в лицо.

— Ненависть не может быть противоположностью любви, дурочка. Ты так и не поняла этого? Ненависть и есть любовь. Антоним любви есть зло. Конечно, зло непременно подразумевает ненависть, но это лишь небольшое подмножество. Когда любовь погибает, тогда и рождается зло.

Он отпустил колено и, наклонившись, выбросил в стороны руки. Глаза его вспыхнули красным огнем. Морщинистое бородатое лицо словно поплыло вперед, приближаясь к Миноге сквозь затхлый воздух.

— Глупые вы создания, ведь все лежит перед вами, но вы все спорите, внутреннее зло или внешнее, неотъемлемая врожденная особенность всех и каждого или привнесенная обстоятельствами. Врожденная или благоприобретенная — просто не верится, что вы по-прежнему продолжаете гадать над этим глупым противопоставлением. Мир не поделен пополам. Зло внутри вас, вы носители зла, вот в чем суть. Когда открываете дверь, что вы ожидаете увидеть — принцессу или тигра? Упс, прошу прощения, видите вы то и другое, потому что принцесса есть тигр… Давай даже не будем говорить о смерти, хорошо? Миллионы олухов верят, что смерть есть зло, будто считают, что им полагается бессмертие. Да не будь смерти, не было бы ни красоты, ни осмысленного существования… И когда ты пытаешься как-то обойти смерть или действуешь так, будто можешь избежать ее, ты выпускаешь на волю зло.

Минога ответила, мол, не уверена, что понимает сказанное. Вдруг она с удивлением почувствовала слезы на своем лице. Она и не подозревала, что плачет, и не знала, как долго.

— Ничего, со временем поймешь, это придет к тебе по крупицам, — сказал Дойти Тойд.

Оттолкнувшись, он соскочил со стола и остановил на ней доброжелательный взгляд карих глаз.

— Просто запомни хорошенько сказку о принцессе и тигре. Она может пригодиться тебе, когда доедешь до последней остановки.

Последней остановки?

— Поднимайся по этим ступеням и открывай дверь. Мы должны покинуть нашего славного мистера Хейварда до того, как Беспредел вцепится в него зубами. Выходи к остановке и садись на автобус.

Автобус?

— Он уже стоит, ждет. Давай поторопись. У нас с тобой совсем не осталось времени.

Она вытерла тыльной стороной ладони слезы и поняла, что растрогала ее доброта демона. Вот и все, больше ничего не было.

Она изумленно ахнула.

Нет, было еще кое-что. Она до сих пор не знала, как выбралась.

Кит собирался спасти ей жизнь, а может, заодно и жизнь Гути, бросаясь наперерез Беспределу, правильно? Он «напросился», так ведь сказал ее новый друг? Выходит, злу там нечего делать?

— Где нечего делать? Ты все еще думаешь, или одно, или другое, дурочка, а на самом деле там и то, и другое. Мэллон, хоть и придурошный, но в этом прав. А может, Киту интереснее что-нибудь вроде Беспредела, а не ты или твой сопливый белобрысый приятель. Да, все могло быть вот так просто, представь себе.

Он так и сказал, «белобрысый», словно его любимым писателем был Бут Таркингтон или кто-то вроде. Позже Минога вспоминала книги, которые он упаковывал, в большинстве своем романы. Демоны вроде Дойти Тойда были образованными.

В общем, он отпустил ее и повернулся спиной, вновь принявшись за работу. Минога обнаружила у стены крутой пролет ступеней, напомнивший лестницу к какому-нибудь старинному чердаку, и помахала рукой на прощанье. Он не заметил ее жеста. Запах фекалий, который она почуяла раньше, вновь распространился, и она поспешила наверх как можно скорее.

Узкая белая дверь вывела на пустынную городскую улицу, в поздние сумерки. Пыхая белым дымком выхлопов, под резким желтым светом дугового фонаря дожидался у остановки двухэтажный автобус с водителем и кондуктором. В домах вокруг лишь в нескольких окнах виднелся свет — тонкие полоски из-под ставней. Ей почудилось, будто она в Лондоне.

Кондуктор посмотрел на нее через боковое окно, Минога торопливо пересекла тротуар и вошла в открытую заднюю дверь автобуса. Водитель тотчас включил передачу, и машина рванула с места, едва не выбросив ее на улицу. Кондуктор, тучный мужчина с глубокими морщинами на лбу, постоянно хмурящийся, ухватил ее за руку и решительно потянул в салон.

Где можно сесть?

Повернувшись широкой спиной, кондуктор ответил с акцентом, в котором она не распознала идеальный кокни:

— Да мне пофиг, где вы сядете.

Сэр, будьте добры, куда мы едем?

— Мы никуда не едем, — возмущенно прошипел кондуктор. — Я еду в Белый город. Вы же куда-то в другое место.

А вы не знаете куда?

Он соизволил вновь показать изборожденное морщинами лицо. Крохотные, цвета карамелек глазки впились в нее, рот скривился и, судорожно дернувшись, раскрылся в обнажившую ломаные зубы улыбку.

— Будьте так добры, сядьте, пожалуйста.

Она прошла несколько рядов и упала на крайнее к проходу сиденье. Потом пересела к окну и стала смотреть на катящийся мимо пустой город. Где бы она сейчас ни находилась, это очень далеко от луга агрономического факультета, Мэллона и Гути. Двойняшка еще дальше. Холодной волной накатило понимание: она затерялась в нереальном мире и вместо попытки бежать из него мчится дальше и дальше вглубь. Водитель гнал все быстрее по широким улицам, проносясь мимо остановок, которые почти всегда оказывались пустыми. Дважды на далеко отстоящих друг от друга остановках человек в длинном сером пальто, серой фетровой шляпе и солнцезащитных очках махал летящему автобусу рукой в черной кожаной перчатке, и оба раза, к огромной признательности Миноги, водитель проскакивал мимо. Люди в сером, чувствовала Минога, хотели вышвырнуть ее, хотели помешать ее миссии, не позволив добраться до последней остановки.