Чтение онлайн

Печатные страницы, прикрепленные к стенке шкафа, разъясняли, что в этой витрине находится скелет Николая Буржуа, гиганта 2 метров 20 сантиметров ростом, вывезенного царем Петром в Россию из французского города Кале и служившего государю в качестве гайдука. Спустя семь лет после отъезда любимец императора умер и был препарирован, дабы сохранилось для потомства это уникальное создание природы.

И все бы хорошо, да голова его в пожаре сгорела.

Вот теперь ходит, бродит по ночам — ищет.

«Найти, конечно, не найдет, но, может, что-то взамен когда-нибудь придумают для него люди. Почему нет?» [20] — подумал Сергей Иванович, запер витрину и побрел, постепенно растворяясь в воздухе, дальше и выше — к научным залам великого Ломоносова, к символическому мирозданию Готторпского глобуса и астрономической обсерватории, нацеленной в неопределенное пространство непостоянных небес в поисках неизвестного смысла.

Александро-Невская лавра

В конце ноября 1992 года у меня на работе раздался звонок.

— Андрей, это ты? — чуть хрипловатый женский голос трепыхался в трубке, как птица, случайно залетевшая в окно квартиры. — С Мироновым плохо! Пожалуйста, съезди к нему на «Елизаровскую», он очень просил.

Это была Лариска, и, по-моему, она была сильно вздрючена, в смысле — напугана.

Лариска, бывшая жена моего двоюродного брата-одногодки, с которым они всего-то пару лет прожили вместе и давно разбежались по обоюдному согласию, всегда звала Макса по фамилии — Миронов. Барышня эта никогда не проявляла особой чувствительности. Сантименты и сострадание к ближнему — не ее стиль. Они с Максом после развода почти и не виделись. И вдруг — нате!

Видно, что-то уж очень серьезное стряслось, что она вдруг приняла участие в делах моего брата.

Я понял, что ехать надо немедленно. Хотя все во мне протестовало: во-первых, я ненавижу больницы. К визиту в больницу мне надо долго морально готовиться. Во-вторых — даже представить тошно, как я попрусь сейчас на «Елизаровскую» после длинного и утомительного рабочего дня, а потом, вечером, напитавшись медицинскими запахами и тоскливой атмосферой немощи и безнадеги, потащусь со всем этим к себе, на Крестовский, пережевывая в уме какие-нибудь совершенно кошмарные подробности болезни Макса.

Кстати, что с ним могло приключиться? Он ведь такой здоровый бугай. Бывший военный…

— Что с ним? — спросил я Лариску.

— Не знаю! — закричала она. — И никто не знает. Лежит уже две недели, а врачи, блин… даже диагноз поставить не могут. Езжай, короче, и смотри сам. Он просил тебя! — И она бросила трубку.

Ничего себе, дела!

Ненавижу больницы.

Увидав Макса, я понял, чего так напугалась Лариска. И еще я понял: даже если врачи и обнаружат причину и начнут усиленно лечить заразу, если вообще существует от нее избавление, — все это будет уже напрасно.

Макс умирал. Это видно было по глазам. Глаза у него были какие-то… чужие, отстраненные. Глаза мертвеца, пялящиеся из могилы на мир людей, как на что-то бесконечно далекое и давно забытое.

— Удивлен? — спросил умирающий. Голос Макса, напротив, совершенно не изменился. Только он странным образом не соответствовал внешности: казалось, Макс натянул на себя чью-то оболочку и говорил откуда-то со стороны, как актер-чревовещатель разговаривает на сцене, оживляя куклу.

Я не нашелся, что сказать, и только молча таращился на высохшее костлявое тело Макса, покрытое струпьями и язвами.

— Думаешь, я нариком заделался? — усмехнулся этот странный полутруп. — Нет, братишка. Со мной все в порядке. Ты ж знаешь: допинги — не мое. Всегда презирал допинги. Как говорится, кто не курит и не пьет — тот здоровеньким помрет. Вот я теперь помираю… И никто из этих, — он мотнул головой, указывая на пробегающих мимо по коридору каких-то бесцветных личностей в мятых и замусоленных белых халатах, — не знает почему.

Он помолчал. Подмигнул и, наклонившись ко мне, прошептал:

— А я знаю. Это расплата. Слушай, я должен кому-то все рассказать. Сам не знаю — зачем. Но чувствую, что должен. Может, тогда… станет легче. Хоть немного.

Я посмотрел в его мертвые глаза с расширенными до предела зрачками так, что цвет радужки было не разобрать, и мне сделалось не по себе. Не может быть, чтоб он надеялся выжить оттого, что поведает мне какую-то свою историю. Но если нет — тогда зачем?

Какой-то холодок скользнул по моим лопаткам.

Но это ведь был Макс, мой двоюродный брат, с которым мы вместе строили шалаш в дедовой деревне, воровали яблоки у соседки, убегали от ее полоумного сынка, вооруженного самопальным пневматическим ружьем и как-то на Новый год спасали из горящего сарая ощенившуюся суку…

Я сел рядом с Максом на его больничную койку, застланную серым бельем и шерстяным одеялом с чернильными штампами, и приготовился внимательно слушать.

— Ты помнишь, из-за чего мы развелись с Лариской? — кривя губы в ухмылке, спросил Макс. — Она все ныла, что я денег в дом мало приношу. В части довольствие платить перестали, полкан наш вертелся, как уж на сковородке: матрацы распродавал, солдатиков внаем огородникам поставлял, а денег все равно не хватало ни на что. Тем более что Лариска… Ну ты ее знаешь! Скромность и бережливость — это не про нее. Ей же надо, чтоб мужик деньги прямо лопатой греб, не меньше. Ныла, пилила, зудела… Я из-за нее на стенку лез.

Из части уволился, попробовал челночить, но у коммерсов порядки волчьи. Из Финляндии, помнишь, спирт «Рояль» мы тогда возили, а к ним туда — замки наши, амбарные такие, мощные. Для сохранения социалистической собственности. Собственность, правда, когда Союз рухнул, все равно всю покрали, но замки-то ни при чем, они реально хорошие были.

Как-то на границе на нас братки наехали — хотели товар отобрать. Так мы с приятелем этими амбарными замками от них и отмахались вдвоем. Хорошие замки. А если б что другое было — убили бы нас. Ну, это так, вспомнилось…

С бизнесом у меня дело все равно не пошло — только чуток на бабки приподнялся, нашлась лярва — лучший друг. Кинул, козлина, и подставил так, что братва счетчик включила. Все им отдал, что наработал, и еще дачу отцовскую продал… Вот после тех передряг мы с Лариской и разбежались.

Ну, и запил я втихую по-черному. Половины не помню, как и с кем время проводил. Знаю только, что ночью весело было, а с утра похмелиться надо. И вот во время одного такого ночного загула познакомили меня дружки-собутыльники с одним типом. Интеллигентный такой тихушник, под пиджачком жилеточка шерстяная, локоточки замшей подшиты, брюки со стрелочкой — Лев Георгиевич. Даже и не скажешь по виду, что из алкашей.