Чтение онлайн

В течение последних пятидесяти лет этот аргумент оставался значимым для феминисток всех идеологических направлений. К примеру, в своей статье для «Гардиан» в 2013 году Джилл Филипович выражает господствующую феминистскую идею, когда утверждает, что изнасилование связано с «властью и принуждением. Хотя насильники и используют половые органы как инструмент для своих насильственных действий, дело тут не в сексе, по крайней мере, не в том смысле, что изнасилование мотивировано сексуальным влечением или неконтролируемым сексуальным желанием» [44] . Это мнение часто выражается в одной краткой фразе: «изнасилование – это не про секс, а про власть».

Я часто воспроизводила эту точку зрения, будучи работницей кризисного центра. Вероятно, я даже в точности повторяла эту формулировку. Я чувствовала, что, если посмотреть на дело иначе, если предположить, что насильниками движет сексуальное желание, а не только стремление к контролю, это послужило бы для них оправданием. А мне, разумеется, совсем не хотелось их оправдывать, учитывая, что я ежедневно сталкивалась с ужасными последствиями изнасилований, которые иногда растягиваются на долгие годы. Кроме того, в утверждении Браунмиллер в самом деле есть доля правды. В частности, сексуальные домогательства на рабочем месте почти никогда не совершаются нижестоящими сотрудниками-мужчинами в отношении женщин, занимающих более высокое служебное положение. Напротив, что весьма предсказуемо, они совершается теми, у кого больше власти, в отношении тех, у кого ее меньше.

Теперь я понимаю, почему мне хотелось верить, что дело здесь исключительно во власти. Альтернативная гипотеза казалась мне невыразимо тягостной. В новом предисловии к книге «Против нашей воли», написанном в 2013 году, Браунмиллер представила (не особенно великодушно) эту альтернативу:

Согласно точке зрения Браунмиллер, если мы считаем, что изнасилование – это «естественное поведение», то мы должны также мыслить его, во-первых, как нечто допустимое и, во-вторых, как нечто неизбежное. Первый вывод (о допустимости) является хрестоматийным примером натуралистической ошибки – ложной веры в то, что, если что-то естественно, оно обязательно должно быть хорошим. А вот со вторым выводом (о неизбежности) дело обстоит сложнее. Если изнасилование действительно является продуктом эволюции, становится ли оно от этого неизбежным? Вообще говоря, не обязательно, но это обстоятельство, безусловно, затрудняет его искоренение. Я думаю, именно это является главной причиной того, что исторически феминистки сопротивляются принятию научного аргумента, столь презираемого Браунмиллер. Вместо этого большинство феминисток продолжают апеллировать к теории социализации как к более предпочтительному способу объяснения мужского и женского поведения, как хорошего, так и плохого. Эта теория популярна среди представительниц либерального феминизма, о котором я подробно говорила в предыдущей главе. Но также она популярна среди другой важной группы феминисток, и сегодня не сбавляющих обороты. Речь идет о радикальных феминистках, настаивающих – в соответствии с принятым определением этого движения – на радикальной реструктуризации общества, играющего, как они полагают, на стороне мужского превосходства.

Согласно теории социализации, между мужчинами и женщинами нет врожденных психологических различий. Любые наблюдаемые нами различия являются продуктом воспитания, а не природы. И эта теория не лишена оснований. Так, в своем бестселлере «Заблуждения о гендере» австралийская ученая и писательница Корделия Файн излагает долгую историю попыток исследователей найти окончательные доказательства врожденных различий, приходя к выводу, что доводы в пользу теории социализации в конечном счете намного сильнее. Она ясно дает понять, что существует множество свидетельств того, что мужчины и женщины испытывают очень разное обращение на протяжении всей своей жизни. Например, в одном типичном исследовании, описанном Файн:

Эти различия в социализации имеют место с момента рождения ребенка, и мы не можем сказать наверняка, какое влияние они оказывают в долгосрочной перспективе. Тем не менее вполне вероятно, что некоторое влияние они оказывают и что наблюдаемые психологические различия между полами – по крайней мере, частично – объясняются особенностями социализации в детстве. Таким образом, вторая волна феминизма научила нас уделять пристальное внимание воспитанию детей, выступая, в частности, против игрушек и рекламы, пропагандирующих гендерные стереотипы.

Однако в основе проекта ресоциализации лежит абсолютно утопическая идея: если наблюдаемые нами различия между полами полностью объясняются социализацией, то они также могут быть полностью искоренены посредством культурных реформ. А это, в свою очередь, означает, что если бы все мы прямо сейчас приняли феминистскую истину и начали воспитывать наших детей по-другому, тогда мы смогли бы переделать мир за одно поколение.

Это хорошая идея, и некогда я искренне верила в нее. Но доказательства, выдвинутые авторами «Естественной истории изнасилования», а также многими другими учеными, заставляют нас считаться с гораздо менее привлекательной возможностью: что, если все не так просто? Что, если иерархия, порочность и насилие заложены в нас природой? Что, если феминистская задача в действительности намного сложнее, чем нам казалось раньше?

В книге «Против нашей воли» Браунмиллер пишет: «Насколько я знаю, ни один зоолог никогда не наблюдал, чтобы животные совершали изнасилования в своей естественной среде обитания, в дикой природе» [47] . Это утверждение ошибочно, вопиюще ошибочно. Изнасилование, как и другие ужасные вещи, которые иногда наблюдаются в человеческом поведении, для многих видов животных – обычное дело. Этот мрачный факт был обнаружен в многочисленных исследованиях, опубликованных за последние сорок семь лет. К 1975 году он был уже хорошо известен. Например, несколькими годами ранее британский приматолог Джон Маккиннон опубликовал свой новаторский отчет о том, как он пятнадцать с половиной месяцев наблюдал за дикими орангутангами, описав множество случаев «изнасилования агрессивными самцами самок против воли последних» [48] . С тех пор такое поведение среди орангутангов [49] , а также среди других животных [50] , было констатировано другими исследователями. Мы не единственные насильники в природе.

Теория социализации опирается на неявное допущение человеческой исключительности, которое проявляется в том, что мы, во-первых, якобы оторваны от нормальных процессов естественного отбора и, во-вторых, подвержены разложению со стороны культурных факторов. Согласно такому анализу, мы совершаем плохие поступки не потому, что мы небезупречны, как и любые другие животные, а потому, что изобретение культуры, которая развращает невинных маленьких детей, превращая их в злодеев, было нашим выбором. Эта концепция «чистого листа» наделяет общество высшей властью в формировании характера человека, окажется он хорошим или плохим.

Существует более правдоподобный взгляд на эту проблему, но он оставляет гораздо меньше места для человеческого совершенствования и поэтому является гораздо менее привлекательным для утопистов. Вместо того, чтобы невольно уподобляться религиозным фундаменталистам девятнадцатого века, которые боролись с Дарвином, мы могли бы мыслить людей как животных, а точнее, как гоминидов, человекообразных обезьян, таксономическое семейство приматов, которое включает семь других ныне существующих видов. Как пишет феминистка и биолог-эволюционист Сара Блаффер Хрди: