Темное озеро
Шрифт:
«Блум»… интересно, имеется в виду какой-то расцвет, очарование или просто моя фамилия?
Должно быть, случайное совпадение.
Или, может, подсознательная закономерность…
Но он же известный поэт, черт побери. Все его поступки и желания преднамеренны. Подсознательное определяет его сознание.
Он заявил, что вызвался быть дежурным преподавателем за столом, чтобы за ужином насладиться разговором со мной.
И он заправил мне прядку за ухо…
Но это могло быть чисто отеческое побуждение. Или учительское. Ведь мы определенно связаны друг с другом как учитель и ученица.
И это совершенно логично, учитывая, что я – Энди Блум, Чудесная Юная Сочинительница Гленлейка.
Допустим, «Цветок», как замечено в названии стихотворения.
Йен продолжает спрашивать, всё ли в порядке.
Я продолжаю отговариваться тем, что просто нервничаю из-за подачи заявлений в колледжи и необходимости закончить школу как можно лучше, и всей прочей фигни.
И это правда.
Не могу же я сказать ему, что все чертовски не в порядке, но только потому, вероятно, что я слишком много думаю. И мысли мои о том, что я не осмеливаюсь доверить даже дневнику.
Сегодня вечером на его привычный вопрос я ответила:
– У меня просто очень сильно болит живот.
Причем ответила совершенно честно, пусть даже он болел не настолько сильно, чтобы пропустить просмотр «Выходного дня Ферриса Бьюллера» [29] … но я этот фильм уже видела.
– По-моему, мне надо отлежаться.
– Если хочешь, я тоже останусь с тобой.
– Сходи лучше посмотри фильм, – возразила я, почувствовав себя еще более виноватой. – Все будет хорошо, не волнуйся.
– Ты уверена? – спросил он, поглядывая, как другие ребята проходят мимо нас и исчезают в просмотровом зале.
– Абсолютно.
В данном случае моя уверенность была полной, даже если она не распространялась на все наши с ним отношения.
29
«Выходной день Ферриса Бьюллера» – культовый американский комедийный фильм (1986).
Даллас появился в классе с опозданием. Его всклокоченная шевелюра и более, чем обычно, безумный взгляд наводили на мысль о том, что он провел бессонную ночь. В соответствии с программой курса мы начали изучать творчество Лэнгстона Хьюза [30] .
– «О теле электрическом я пою» [31] , – начал Даллас.
По такому началу я предположила, что вместо Хьюза мы будем изучать поэму Уолта Уитмена.
Повернувшись к доске, он начал что-то писать. Мы сидели, молча читая появляющиеся на доске стихотворные строки.
Плесни бренди в бокал,
Не смоли сигаретой.
Возьми с тарелки смятую салфетку
И расстели ее на коленях.
Прибереги красивые слова
И смех твой для меня.
Подчисти тарелку ножом и вилкой
И оставь ее в прошлом.
Выезжай на большую дорогу
И следуй новым путем.
Пропусти привычный поворот
И сверни на мою подъездную аллею.
Оглянись и найди меня взглядом.
Я жду тебя на крыльце.
– О чем я пытаюсь сказать в этих строках? – взглянув если не прямо на меня, то в мою сторону, спросил он.
Все ответы я воспринимала в каком-то искаженном, замедленном звучании.
– О том, что у того бренди ужасный вкус? – предположил Томми Харкинс.
– Его просто нужно распробовать, – с усмешкой заметил Даллас. – Поговорим с вами об этом лет через двадцать.
– О том, что лучше забыть об ужине, – сказала Лола Макджордж.
– Метафорически, – добавила Кристал Томас. – По-моему, вы предлагаете кому-то круто изменить ход его жизни.
– Точно, – Даллас кивнул. – Есть еще какие-то варианты?
Пока я набиралась храбрости дать ответ, то выпала, казалось, из окружающей меня реальности класса со всеми его учениками.
– Вы предлагаете кому-то найти вас… – срывающимся голосом ответила я.
30
Джеймс Мерсер Лэнгстон Хьюз (1902–1967) – американский поэт, прозаик, драматург и колумнист; известен как один из ведущих и влиятельных писателей культурного «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии».
31
Уолт Уитмен (1819–1892) – американский поэт и публицист, новатор свободного стиха; цитируется название его поэмы из сборника «Листья травы» (1855).
Я искренне думала, что Йен воплощает в себе все мои самые заветные желания.
Мне нравится, как пряди волос падают ему на лицо и как он резко откидывает их назад. Нравится смотреть, как он играет в футбол и баскетбол. Мы оба любим медовые батончики с миндалем, хотя большинство ребят считают наш вкус странным. Мне нравится, что он добрый, внимательный и надежный и что он любит меня. И я люблю его. Искренне люблю. Однако не помню, чтобы он пробуждал во мне ощущение того трепета, который я испытываю сейчас. Постоянно, двадцать четыре часа в сутки, уже целую неделю. Если б я вставила «трепет» в стихотворение, то оценивающая ручка Далласа, наверное, возмущенно проткнула бы это слово.
Я больше не уверена, что люблю Йена.
Может, я просто переросла его? Повзрослела…
Мне не хочется потерять его, но нечестно заставлять его мучиться, удивляясь тому, почему я так изменилась, почему перестала вести себя так, как раньше. Почему пребываю в странном замешательстве.
Я почти не сплю и с трудом заставляю себя хоть что-то съесть.
Нечестно избегать встреч с Йеном, пытаясь успокоить его тем, что всё в порядке, раз я боюсь признаться ему в том, о чем думаю на самом деле.
У меня нет другого выбора.
Именно так надо поступить. Правильно.
Но что, если я ошибаюсь?
Что, если у меня просто разыгралось воображение?
В вечерних сумерках я могла бы не узнать Далласа, опиравшегося на скамейку возле здания Коупленда, если б не огонек сигареты и струйка табачного дыма с вишнево-апельсиновым ароматом.
– «Не смоли сигаретой»? – спросила я, остановившись перед ним.
Вместо ответа он вынул сигарету изо рта, вздохнул и вставил ее в мои губы.
Пропусти привычный поворот
И сверни на мою подъездную аллею.
Не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть взгляд острейшей боли и затуманенные ею глаза Йена, когда я сообщила, что, по-моему, нам надо отдохнуть друг от друга.
Мне пришлось смириться с этим фактом. Как бы сильно я ни страдала, Йен страдал не меньше.
И все же у меня возникло реально жуткое ощущение, будто я реально сошла с ума.
– Почему? – только и сказал он. – Почему…
Я не могла сказать ему правду. В любом случае.
В ней я не признавалась даже себе.
Однако могла думать только об этом. Целыми днями.
– Ты тут ни при чем, – в итоге ответила я, – дело во мне. Мне нужно какое-то время побыть в одиночестве.
Существует ли более мерзкое клише?
Йен развернулся и ушел, не сказав больше ни слова.
Я заслуживаю всего, что бы он сейчас ни думал обо мне. Какие бы чувства ни испытывал.
И все-таки меня переполняет какое-то безумное ощущение.
И я могу думать только о Далласе.
Глава 8
В воскресенье, отправив своей несентиментальной дочери прощальную эсэмэску, Йен выписался из гостиницы «Олд роуд» и сел за руль, чтобы отвезти Энди в чикагский аэропорт О’Хара. Там она сядет в самолет для короткого перелета в Сент-Луис, где его родители присматривали за двойняшками, а сам он вернется домой во вторник, разобравшись с делами в Чикаго.
После отъезда из кампуса Йен испытывал странное облегчение: едва покинув территорию Гленлейка, они сразу попали в обычный мир, лишенный малейших признаков разоблачения, грозившего перевернуть их жизнь с ног на голову.
– Так следует ли нам ожидать дальнейших допросов от нашей искательницы сенсаций? – спросил Йен, нарушив молчание, чтобы высказать единственную терзавшую душу проблему, когда они уже проехали мимо Дес-Плейнса по автомагистрали I-294.
Энди разглядывала большую стаю скворцов, кружившую над рекламными щитами.
– Когда я напомнила ей, что она обещала держать нас в курсе, Кэссиди поведала, что в былые времена в Чикаго «в курсе» держали только избранных, лишь им доверяя важную для бизнеса информацию.
– К концу этого семестра она уже, видимо, нахлобучит шляпку с полями, заткнув за ленточку журналистское удостоверение.
– По твоим шуточкам можно подумать, будто она снимается в эксцентричной «комедии чудаков» [32] тридцатых годов прошлого века.
Собственные шутки казались вымученными и не вызывали желания смеяться. Йену хотелось узнать, что на самом деле думала Энди. У него лично перед глазами стояла цифровая фотография, показанная Уэйном Келли в классе: он представлял, как скрипели цепи подъемного крана, опуская затонувший «Чарджер» на палубу баржи, как выливалась вода из салона и прогнивших дверных прокладок.
32
«Комедия чудаков» – разновидность эксцентричной «социальной комедии» в американском кинематографе 1930-х гг.; главными ее героями были странноватые типы, идеалисты, чьи поступки, разговоры и образ жизни являлись своего рода протестом против общества в период Великой депрессии.
– А как именно, кстати, она собирается информировать нас? – небрежно поинтересовался он, выехав на трассу I-190, последний этап дороги к аэропорту. – Мы же знаем, как она не любит звонить. И в «Скайп» редко выходит, не желая показывать, где находится и чем занимается.
– Я сказала ей, что даже текстовых сообщений будет вполне достаточно. Мы ведь интересуемся журналистским семинаром… наряду со всеми остальными занятиями этого семестра.
Наряду со всеми остальными занятиями.
Трудновато будет не забывать спрашивать об успехах в спортивных кроссах или учебных предметах и о деятельности школьной организации «Международная амнистия».
Подъехав к зданию терминалов отправления, Йен остановился на парковке и выскочил из машины, чтобы достать из багажника сумку Энди. Опустив сумку рядом с ней на тротуар, он выпрямился и встретил странный взгляд жены. Ему вдруг вспомнился раздел одной лекции в Амхерсте, которую читал ворчливый старый профессор по английскому языку. «В наше время «ревность» – одно из самых неправильно употребляемых слов английского языка, ошибочно используемое вместо слова «зависть». Быть ревнивым значит ревностно охранять ваши сокровища… будь то вещественные драгоценности или любимый человек».