Тёмное пламя
Шрифт:
Офицер немного расслабляется, его осанка становится не столь напряженно-безупречной, рука на поясе больше не цепляется за ремень, а лежит свободно. Благой волк распускает шнуровку дублета, придавая себе неофициальный вид.
Обидно, конечно, но несмертельно.
Бранн осторожно поднимает в улыбке уголки длинных губ. Видимо, думает, что офицер Гволкхмэй тоже не любит друидов. И это так, только офицер Мэй не знает, какие неблагие значения могут иметь два столь простых слова, как «проводил» и «отпустил».
— Давай договоримся: я сейчас провожу тебя до э… покоев!
Благой потирает лоб, устало моргает, прикидывая план и способы заставить неблагого поступать более порядочным образом, хотя даже для выбранного Бранном чердака нет точного благого определения.
— А завтра, — договаривает Мэй, уже подхватив неблагого под ручку и развернув от покоев Дея обратно, — пообещай мне, что выйдешь через дверь! Я буду ждать тебя возле двери! Понимаешь это слово?
Настает очередь Бранна выглядеть растерянным, он несколько раз оборачивается на оставленный поднос, порывается вернуться, от Дея он все дальше и дальше! Но офицер держит крепко, на слабые рывки Бранна не реагирует, и его голос пресекает саму возможность возражений.
Наша неблагая Ворона, впрочем, не была бы нашей неблагой Вороной, если бы не вышла на потолке. Как обычно.
Как всегда.
Возражений и нет. Если преграду нельзя проломить, ее можно обойти. Перепрыгнуть. Или перелететь.
— Да-да-да, — не один раз повторяет Бранн себе под нос.
Шкодливые феи витают в изумрудных глазах весьма вольно, чего, на свое несчастье, не замечает Мэй, а сам неблагой весь в заклинаниях, схемах, каскадах и щитах.
И дело тут не в том, что неблагой против порядка. Дело в том, что заставлять Бранна — невозможно. Заставить Бранна что-то сделать против воли не удавалось даже Джокам в четыре руки и церемониймейстеру в две когтистых. Мэю до них далеко, при всей к нему симпатии Бранна.
— Что означает твое «да», королевский волк Бранн, если ты все всегда делаешь по-своему? — сердится Мэй, получив тот же ответ на вопрос о погоде.
— Да, — отвечает Бранн, и, глядя в перекошенное лицо ответственного офицера Мэя, добавляет: — Да-да, я тебя слушаю, Г-волк-х-мэй! И обещаю завтра выйти через дверь!
Ох, офицер Мэй, как много нюансов в этом утверждении. Так же, как и дверей в Доме Волка!
Мэю бы задуматься, повременить, но офицер успокаивается: общеизвестно, что маги не нарушают данное слово. И слово озвученное значит для них больше, чем для прочих ши.
Но это же Бранн!
Мне почти жаль Мэя.
За разговорами и туманными выяснениями отношений ши проходят все крыло, поднимаются, офицер не отпускает Бранна, будто опасается, что тот может исчезнуть и раствориться уже в шаге от Мэя, стоит только отпустить. Нельзя сказать, что Мэй совсем не прав.
Уже возле своей комнаты Бранн оживляется, зовет Мэя зайти и помочь: матрас так и остался стоять неприкаянным слишком далеко от постели, а легкой Вороне не дотащить в одиночку. Благой волк набрасывается на работу с такой страстью, так резко подхватывает свой край, так яростно рычит, обрушивая увесистый предмет с размаху на каркас, что становится понятно: ему тоже нужно дать выход своим эмоциям. Дей вот великолепно умеет крушить мебель.
Наш неблагой слегка втягивает голову в плечи и звонко чихает, кивая на напоминания Мэя перед уходом, гнусаво благодаря за помощь и желая спокойной ночи. Дверь закрывается, замок на ней все еще старый, поэтому Бранн подпирает её стулом, благодарно проводит по деревянной спинке ладонью, а потом в два шага оказывается у окна.
Стремительно перекидывается, быстрокрылой вороной мелькает через двор, забирается в окно гостиной покоев Дея, ещё быстрее оборачивается в ши, подлетает к двери, не обращая внимания на зарычавшего Грея, отпирает её изнутри, осторожно выглядывает, находит взглядом оставленный поднос, выходит, берет еду и заносит-таки в покои Дея.
С чувством выполненного долга устанавливает на столик возле дверей, слышит своими острыми ушами возвращающиеся шаги Мэя — и бесшумно прикрывает дверь. Через которую, вероятно, завтра и выйдет.
Мэй ворчит, что все равно придется тащиться на кухню или в трапезную, мелькать перед глазами у всех тех, кого уже порадовал сегодня своим взмыленным видом, получить порцию неизменных подколок от скучающей стражи и поваров, кто быстрее: ворона бегает или волк летает. Мэй вздыхает, заряжая свои остроты, и уходит.
Бранн отходит от подноса и двери — крадется, боясь побеспокоить Дея, в сторону спальни, заглядывает издалека, убеждаясь, что друг спит, разворачивается, все еще не обращая внимания на оскалившегося теперь Грея, идет обратно — сейчас его с новой силой тянет покинутый утром диванчик.
На полпути к дивану Бранн оборачивается и правильно делает, так как к оставленному около входа подносу начинает подкрадываться, цокая когтями по каменному полу, Грей.
На движение в его сторону пес застывает и делает вид, что исключительно несет службу, обходит границы и лишь вышел порычать на неблагого посетителя!
Ворона делает вид, что возвращается, и Грей отступает. Но стоит Бранну завернуть к своему диванчику, как пес приближается опять. После третьего па Бранн не выдерживает, опускает бессильно руки, выдыхает. Оборачивается со строгим лицом, убедительно и довольно резко командует:
— Грей, не трогай! — серый пес рычит уже как-то странно, словно устал пугать. Или осознал, что его не боятся. В его рыке проскальзывают мягкие ворчащие нотки.
Бранн, видимо, тоже улавливает новые обертоны острыми ушками, договаривает мягче, объясняя:
— Грей, это для Дея.
Наш неблагой вздыхает, в его голове сияет один большой вопрос: почему с благими так трудно? За большим вопросом проклевываются вопросы поменьше. Почему тут не говорят все, кто живет на землях Двора? Почему Грей, который явно разумен и понимает слова Бранна, не пытается донести свою мысль до собеседника никак?
Под отчаянным и вопрошающим взглядом неблагого пес ложится на пол, словно говоря, что ради Дея он готов терпеть и голод.