Чтение онлайн

Хэнк Гибсон, придавленный крупицей информации и гнетом недоумения, сделал резкий выдох и остался сидеть во главе стола. Потом измерил на глаз длину столешницы.

– Здесь проходили заседания…

– В тысяча девятьсот тридцать втором, тридцать шестом и тридцать девятом, чтобы Токио уже не мог без войны оправиться от гнойных ран, а Вашингтон – от расстройства желудка. Вместе с тем нужно было проследить, чтобы Сан-Франциско наилучшим образом отстраивался для следующего разрушения и чтобы калифорнийские города, построенные вдоль трещин и швов, подкормились за счет основного разлома в Сан-Андреасе – чтобы после «Большой тряски» сорок дней шел золотой дождь.

– Сукин ты сын, – сказал Хэнк Гибсон.

– Что правда, то правда! Да и все мы таковы, верно?

– Сукин сын, – повторил Хэнк Гибсон шепотом. – Войны, значит, от человека, а землетрясения – от Бога.

– Неплохое сотрудничество, а? Всем заправляет тайное правительство, правительство архиархитекторов, чья власть распространяется на весь мир и нацелена в грядущее столетие.

Пол содрогнулся. А вместе с ним – стол, кресла и потолок.

– Время? – спросил Хэнк Гибсон.

Чарли Кроу, поглядев на часы, рассмеялся.

– Время. Бежим.

Они бросились к выходу, припустили по коридору, мимо дверей с надписями «Токио», «Лондон», «Дрезден», мимо дверей с надписями «Армения», «Мехико-Сити», «Сан-Франциско», и запрыгнули в лифт; тогда Хэнк Гибсон спросил:

– И все-таки: зачем ты посвятил меня в эти дела?

– Я собираюсь уйти на покой. Кого-то уже с нами нет. Мы больше не станем использовать эту базу. Она исчезнет. Возможно, прямо сейчас. Ты накропаешь книжку об этих поразительных явлениях, я отредактирую, срубим деньжат – и поминай как звали.

– Да кто этому поверит?

– Никто. Но книга произведет сенсацию и разойдется в мгновение ока. Миллионными тиражами. А докапываться до сути ни одна живая душа не станет, потому как все одним миром мазаны: городские власти, торговые палаты, риэлтеры, генералы – все, кто мнит, будто сами планируют и ведут войны или планируют и строят города! Самонадеянные болваны! Ну, наконец-то. Выбрались.

Они вышли из лифта и уже были в дверях, когда произошел очередной толчок. Оба рухнули на землю и поднялись с нервным смехом.

– Вот что значит Калифорния, да? Как там мой «роллс», на месте? Ага. Угонщики сюда не добрались. Залезай!

Положив ладонь на дверцу автомобиля, Гибсон посмотрел в лицо другу:

– Разлом Сан-Андреас проходит под этой местностью?

– Считай, что так. Хочешь подъехать к своему дому?

Гибсон закрыл глаза.

– Черт, страшно.

– Пусть тебя согревает страховой полис, который ты сунул в карман. Едем?

– Одну минуту. – Гибсон проглотил застрявший в горле ком. – Как будет называться наша книга?

– Который час? Какое сегодня число?

Гибсон посмотрел на занимающийся восход.

– Рано. Полседьмого. А число, если верить моим часам, пятое февраля.

– Тысяча девятьсот девяносто четвертого?

– Шесть тридцать утра пятого февраля тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

– Вот тебе и готовое заглавие для нашей книги. Или так: «Захаров», и Рихтера надо прицепить, в честь шкалы Рихтера. «Пять баллов по шкале Захарова-Рихтера». Пойдет?

– Пойдет.

Хлопнули автомобильные двери. Взревел двигатель.

– К дому?

– Гони. Умоляю. На предельной скорости.

Они помчались.

На предельной скорости.

В поздний ночной час он услышал плач. Женский плач. Нетрудно было понять, что на лужайке перед домом всхлипывает не маленькая девочка и не зрелая матрона, а юное существо лет восемнадцати-девятнадцати. Плач не умолкал довольно долго, постепенно затихал, потом начинался заново, да еще летний ветер, обеспокоенный приближением осени, переносил эти рыдания то в одну сторону, то в другую.

Лежа в постели, он прислушивался до тех пор, пока к горлу не подступил ком. Тогда уж он повернулся на другой бок, зажмурился, дал волю слезами но так и не избавился от посторонних звуков. Мыслимое ли дело, чтобы какая-то молоденькая незнакомка среди ночи приходила к нему поплакать?

Стоило ему сесть в кровати, как рыдания прекратились.

Подойдя к окну, он посмотрел вниз. На лужайке никого не было, трава блестела от росы. От края к самой середине, где совсем недавно кто-то переминался с ноги на ногу, вела цепочка следов, а другая такая же цепочка уходила в сад, раскинувшийся позади дома.

Лужайку освещала полная луна, однако никаких призраков не было и в помине, только эти цепочки следов.

Отойдя от окна, он почему-то продрог и направился вниз – согреться и выпить горячего шоколада.

Этот плач он выбросил из головы до следующего вечера, но и тогда решил, что приходила, скорее всего, какая-нибудь соседка, у которой случились неприятности – наверно, не могла попасть домой и остановилась излить свое горе.

И все же?…

В сгущающихся сумерках он шел домой от автобусной остановки и с удивлением поймал себя на том, что ускорил шаги. К чему бы это?

Идиот, обругал он себя. Вчера под твоим окном плакала девушка, которую ты даже не видел, а сегодня, чуть стемнело, уже готов бежать сломя голову.

Допустим, ответил он себе, но этот голос!

Что в нем особенного: красивый?

Нет, не в том дело. Знакомый.

Где же он слышал этот голос, бессловесный в рыданиях?

И спросить не у кого, если живешь в пустом доме, откуда родня съехала в незапамятные времена.

Он свернул к себе на лужайку и остановился с затуманенным взором.

А чего он, собственно, ожидал? Что она будет дожидаться на том же месте? Неужели ему так одиноко, что какой-то голос, услышанный далеко заполночь, разбередил все чувства?

Нет. Попросту говоря, ему не терпелось выяснить, кто такая эта плачущая незнакомка.

У него не было ни малейшего сомнения, что сегодня она вернется, стоит ему только заснуть.

Он лег в одиннадцать и, проснувшись в три, расстроился, что проспал чудо. Может, соседний городок сгорел от удара молнии, может, землетрясение уничтожило половину земного шара – он спал как убитый!