Чтение онлайн

Только этот маленький мальчик больше не ребенок. Теперь он совсем взрослый.

Интересно, если… хммм.

Может быть, мне нужно попросить кое о чем немного… большем у моего таинственного гостя в канун Рождества. Я уже знаю, что он может вернуться, но насколько далеко я могу зайти?

И с этими словами я закрываю глаза и бросаю маленький пенни в заледенелый фонтан.

— В это Рождество я хочу, чтобы меня так сильно оттрахали, что колени будут дрожать ещё несколько недель. Хочу, чтобы меня швыряли по кровати, переворачивали, как блин, и трахали до потери сознания. Хочу, чтобы меня тянули по постели, а потом я чувствовала, как тёплые губы обхватывают мой клитор, и что бы я кричала, пока он будет работать своим умелым языком.

— О, и не забудь про то, как он кончает тебе в рот, — предлагает Каролина, и нас обоих сотрясает дрожь.

— О да. И это тоже, — говорю я сквозь стучащие зубы. — Но больше всего я хочу почувствовать себя живой, почувствовать то, чего никогда раньше не чувствовала, и трахнуться так хорошо, что это будет ни с чем не сравнимо.

2

НИК

Ах, канун Рождества, самая оживленная ночь в году. По крайней мере, для меня.

Хотите верьте, хотите нет, но я большой засранец в красном костюме. Кто-то может знать меня как веселого старого Святого Ника или Деда Мороза, но чаще всего я известен как Санта-Клаус.

Однако есть одна загвоздка. Я не совсем тот Санта-Клаус, о котором вы думаете.

Вы знаете парня, которого видите в торговых центрах каждый декабрь? Тот, у которого веселый рождественский настрой, розовые щеки и борода? Да, это не я. Это мой отец, Ник-старший.

Он был тем, кто воплощал в себе весь дух Рождества. У него просто дух захватывало от прогулок на санях и рождественских гимнов, а большую часть последних пятидесяти лет он был лучшим Санта-Клаусом на планете. Но, к сожалению для меня, каким бы неуязвимым он себя ни считал, это не так, и всего несколько лет назад настало неизбежное время для выхода на пенсию.

Черт, до этого он был капризным ублюдком, но теперь, когда посвятил свое существование тому, чтобы быть занозой в моем боку, к старику вернулся его веселый дух.

Когда папа ушел на пенсию, он буквально передал бразды правления мне, и, честно говоря, я понятия не имею, о чем, черт возьми, он думал. В моем теле нет ни капли рождественского энтузиазма, но я это понимаю. Это семейная традиция, и я с детства знал, что однажды заменю его и стану следующим Санта-Клаусом в мире. Но, черт возьми, это место должно быть за кем-то другим.

Эта работа передавалась от отца к сыну на протяжении бесчисленных поколений. Это был только вопрос времени, когда мне навяжут титул Санта-Клауса, но я надеялся, что у меня будет больше времени.

Не буду врать, это большая ответственность, и хотя я из тех, кто преуспевает под давлением обстоятельств, на планете более двух миллиардов детей, которые рассчитывают на меня в исполнении их рождественских желаний. Я не могу позволить себе облажаться.

Единственная проблема в том, что облажаться — одно из моих любимых занятий.

Никакого давления, верно?

Я не совсем традиционный Санта-Клаус, и это то, о чем мой отец беспокоится с того дня, как я родился. Я не вмещаю в себя все то праздничное настроение, которое так естественно было у всех Дедов Морозов до меня.

Честно говоря, я полная противоположность. Я темная лошадка в нашей семье. Я мудак, и мне насрать, кто это знает. Вдобавок ко всему, у меня, возможно, небольшая болезнь… Своего рода увлечение, которое я изо всех сил старался скрыть.

Этой работе было чертовски трудно научиться, но, сколько я себя помню, мой старик обучал меня и каждый сочельник брал с собой, чтобы посмотреть, за что я буду отвечать.

В детстве мне нравилось ездить с ним посмотреть на мир за пределами Северного полюса и увидеть, какую радость на самом деле приносит эта работа. Одно дело просто знать об этом, но, увидев это в действии, я совершенно по-новому оценил то, что мы делали. Хотя я бы солгал, если бы не сказал, что в этой работе есть особые преимущества. Преимущества, из-за которых я миллион раз почти переступал черту. Привилегии, которые более чем бросали вызов моему самоконтролю.

Видите ли, у меня может быть небольшая навязчивая идея, а может и нет — болезненная, извращенная потребность.

Когда мне было восемь лет, мир, на который я смотрел сквозь розовые очки, сильно изменился, и внезапно моя цель стать Санта-Клаусом отошла на второй план, а моя болезненная одержимость начала развиваться.

Мила Морган.

Ей едва исполнилось шесть, когда я увидел ее в первый раз, но было что-то в невинности ее глаз, что привлекло меня. Это был первый раз, когда мой отец взял меня с собой на рождественский обход, и по какой-то причине она стояла прямо посреди гостиной.

Я не мог этого понять. Предполагалось, что она спит, и по какой-то причине никто не заметил, что ребенок в доме не был уложен в свою кроватку. Ничего не подозревая, мы спустились по трубе, и, появившись в гостиной, я увидел, как Мила с широко раскрытыми глазами смотрит на меня. И тут же меня охватило любопытство.

Кем была эта девочка и почему, черт возьми, она могла меня видеть?

Я не сказал ни слова, пока мой отец делал то, что у него получается лучше всего, и доставлял ее подарок прямо под елку, как будто ничего необычного не происходило, и все же я не мог оторвать от нее глаз. Это был первый раз, когда я увидел другого человека за пределами Северного полюса, и теплота в ее потрясенном взгляде полностью покорила меня.

Именно этот момент положил начало следующим двадцати годам одержимости. Конечно, это началось как невинное увлечение, но в последние годы переросло во что-то более… зловещее. Грубо говоря, я хочу трахнуть эту женщину. Я хочу сделать ее своей и пробовать ее на вкус ночь за ночью. Сейчас у меня есть животная потребность, свирепый голод получить то, чего всегда хотел.

Я наблюдал, как росла Мила, каждый год возвращаясь к ней домой, чтобы проведать, и, несмотря на неодобрение моего отца, я всегда оставлял небольшой знак внимания, желая, чтобы она знала, что я был рядом. Мне нужно было, чтобы она помнила меня, и, черт возьми, она никогда не подводила. Она цеплялась за это воспоминание о маленьком темноволосом мальчике, который появился в ее гостиной много лет назад, заходя так далеко, что каждый год желала моего возвращения. Я никогда не колебался, потому что отчаянно хотел быть в ее пространстве.

Теперь она женщина, и я изголодался по ней. То, как изменилось ее тело, как она теперь осознает себя. Я чертово животное по отношению к Миле Морган, и я вполне осознаю, что навещал её куда чаще, чем позволяет Рождество.

Сначала это было лишь изредка. На её двадцать первый день рождения или когда она переезжала в новую квартиру. Я всегда оставался в тени, никогда не касался её, никогда не пробовал её на вкус.

Осознаю ли я, что буквально преследую эту женщину? Да.

Осознаю ли я, насколько это неправильно и безумно? Тоже да.