Чтение онлайн

– По мнению Моната, эти записи помещали в энергопреобразующие конвертеры, способные воспроизвести по ним новое тело, но - в улучшенном варианте. При материализации исчезали следы старых ран и болезней, восстанавливались утраченные конечности и другие органы. Когда я был в предвоскресительной камере, то сам наблюдал этот регенерационный процесс.

– Монат предположил, что грейлстоуны являются терминалами огромной системы, использующей энергию расплавленного ядра планеты. Вот почему мы появились рядом с ними - в тот великий день, когда произошло первое Воскрешение. Но больше всего его занимал вопрос - зачем все это нужно? Спрюс ответил: "Если в вашей власти даровать людям новую жизнь, разве вы не сочтете это своим этическим долгом?" Монат заметил, что он воскресил бы лишь достойных.

– И тут Спрюс взорвался. Он закричал, что Монат готов поставить себя вровень с Богом. Они, этики, считают, что всем людям, независимо от их качеств - жестокости, глупости, эгоизма - надо предоставить второй шанс на спасение. Однако нельзя ничего решать за них; каждый, в процессе духовного самосовершенствования, должен подавить животное начало, очиститься и возвыситься.

– Монат прервал его, спросив, как долго продлится этот процесс: тысячу лет? две тысячи? миллион? И Спрюс воскликнул: "Вы будете здесь столько времени, сколько необходимо для излечения! И только затем...
– он помолчал, с ненавистью глядя на нас, затем прошептал: - Даже самые стойкие из нас деградируют после общения с вами... Потом нас самих надо лечить... Я чувствую себя покрытым грязью".

– Один из советников опять пригрозил ему пыткой огнем, чтобы вытянуть правду. Спрюс закричал: "Нет, нет, вам это не удастся! Мне давно следовало так поступить... Но кто знает, возможно, что..."

Бартон сделал эффектную паузу.

– И тут Спрюс упал замертво!

Раздались возгласы изумления, и чей-то голос произнес; "Майн готт!"

– Да, вот так! Но это еще не конец истории. Тело Спрюса отдали врачу; нам казалось, что вряд ли он умер от сердечного приступа, причина в чем-то другом. Пока шло вскрытие, мы обсуждали произошедшее. В одном мы были единодушны: в этом мире существовали агенты этиков или сами этики, которые не были отмечены метками, но теперь нам не удастся их обнаружить даже с помощью Казза. Спрюс воскреснет и расскажет все, что мы знаем, и они, без сомнения, поставят знаки на лбах своих агентов.

– Но для этого требовалось определенное время, а пока, возможно, Казз сумел бы распознать их. Но так не вышло. Ни он, ни Бест больше никогда не встречали людей без меток на лбу. Впрочем, это уже не имело значения.

– Три часа спустя хирург доложил о результатах вскрытия. Оказалось, что тело Спрюса ничем не отличалось от любого другого представителя рода Гомо Сапиенс...

И вновь Бартон выдержал паузу.

– Кроме одного крошечного устройства! Это был черный блестящий шарик - врач обнаружил его в поверхностных тканях лобной доли мозга. Он был подсоединен к нервным окончаниям тончайшими проволочками. Чтобы умереть, Спрюсу достаточно было подумать о смерти. Каким-то образом этот шарик выполнял мысленную команду. Возможно, он выделил мгновенно действующий яд, который врач не сумел распознать без необходимых для анализа химикалий и инструментов. Во всяком случае, в теле Спрюса он не нашел никакой патологии. Вероятно, остановилось сердце - но почему? Никаких очевидных свидетельств подобной кончины не было.

– Но, может быть, и среди нас есть такие люди?
– спросила какая-то женщина.
– Здесь и сейчас!

Бартон кивнул головой, и все заговорили одновременно. Гомон продолжался минут пятнадцать. Наконец, он встал и знаком приказал своей команде отправляться на судно. По дороге Казз отвел его в сторону.

– Бартон-нак, ты сказал, что вы с Монатом можете гипнотизировать. Я вот что подумал... может в этом нет ничего странного, однако...

– В чем дело?

– Да так, ничего особенного. Когда я сказал Спрюсу, что у него нет знаков на лбу, он исчез через несколько минут, но я учуял запах пота от страха. За завтраком были Таргоф, доктор Штейнберг, Монат, Пит и другие. Таргоф предложил собрать Совет, хотя Спрюса уже не было. Монат и Пит согласились. И тут они сказали, что хотят меня немного еще порасспросить. Как выглядят эти знаки? Они разные или одинаковые? Я ответил - разные. Многие из них... как это сказать?
– похожие, да, так. Но каждый... черт, не могу объяснить, какие они. Лучше нарисовать картинку.

Неандерталец присел и начал чертить пальцем по песку. Бартон смотрел.

– Некоторые напоминают китайские иероглифы, - сказал он, - но вообще эти символы ни на что не похожи. По-моему, это обозначения числовой системы.

– Да, может быть. Но не в том главное. Понимаешь, Монат и Пит увели меня в сторону еще до того, как мы пришли тебе рассказать, что случилось. Сначала мы направились в хижину Моната.

Казз замолчал. Бартон нетерпеливо кинул:

– Ну и?..

– Я очень стараюсь вспомнить, но не могу. Я вошел в хижину и... и все.

– Что значит - все?

– Бартон-нак, это значит - все. Я ничего не помню после тот, как туда вошел. Вошел в дверь. А затем - мы уже идем с Питом и Монатом и другими советниками в твою хижину.

Бартон испытал легкий шок, все еще не сознавая до конца серьезности рассказанного Каззом.

– Ты имеешь в виду, что ничего не помнишь с того момента, как перешагнул порог хижины и до выхода из нее?

– Я даже не помню, как вышел. Я очнулся в ста шагах от дома Моната.

Бартон нахмурился. Алиса и Бест уже стояли на палубе. Они обернулись, удивляясь, почему отстали мужчины.

– Это весьма странно, Казз. Почему ты мне раньше не рассказал? Ведь прошло много лет... Разве ты об этом никогда не думал?

– Нет, никогда. Странно, да? Ни одной мысли. Я бы и про хижину не вспомнил, но мне потом сказала Логу. Она видела, как я туда входил. За завтраком ее не было, и она не знала, что произошло. Логу сидела у дверей хижины... их с Питом. Пит, Монат и я направились туда, потом они ее увидели и пошли к Монату. Она сказала мне об этом на следующий день. Спрашивала, почему мы не захотели разговаривать при ней. Она же любопытная, как все женщины. Мужчины, те...

– У женщин любопытство кошки, - усмехнулся Бартон, - а у мужчин обезьяны.

– Да? Как это?

– Звучит глубокомысленно, верно? Потом объясню. Ну, так что же? Логу заставила тебя вспомнить все, что было до и после входа в дом Моната?

– Не совсем так, Бартон-нак. Я удивился, когда она мне сказала. Я напряг голову... мозг едва не лопнул. В конце концов, я смутно вспомнил, что мы подошли к дому Пита и там была Логу. Тогда Монат велел идти в его хижину. А потом... я с трудом припоминаю, что мы двинулись к ней.

У Казза был низкий лоб, и за тридцать лет он, определенно, не стал мыслителем, однако факты лежали на поверхности.

– Ты думаешь, что они - обманщики?

– Не знаю, - медленно ответил Бартон.
– Мне ненавистна даже мысль об этом. Ведь многие годы... мы были друзьями. И, наконец...

– А я думаю не так, - возразил Казз; чувствовалось, как трудно дались ему эти слова.

– А как?

– Я не знаю, но мне кажется, что здесь есть что-то плохое.

– Не знаю, - повторил Бартон.
– Я пытаюсь найти какое-нибудь здравое объяснение, но... Ладно, как бы то ни было, об этом - никому ни слова.

– Я не скажу. Только... послушай. Эти двое имеют знаки на голове, и они у них были всегда, я видел. Значит, если у агентов когда-то знаков не было, то Пит и Монат не могут быть агентами.

Бартон улыбнулся. Так думал и он, но следовало разобраться в странном клубке. Как же это сделать, не возбудив подозрений?

– Да, я знаю. И не забудь, что Бест тоже может разглядеть символы. Значит, у нас имеется двойное подтверждение. Но пока об этом ни слова!

Они направились к "Снарку". Казз не мог успокоиться.