Чтение онлайн

— Нет, понимаешь, ты-то ее в ножнах видел. Но дело в том, что рубить этой саблей трудно. И тем не менее ее изготовили, даже имя дали — Зулькафар. А почему? Потому что так называлась любимая сабля пророка Магомета. Согласно древним письменным источникам, сабля пророка имела в конце два лезвия и обладала магической силой.

Вот и стали клепать их, двухвостых. Но тот, кто шел в бой с этой саблей, очень быстро убеждался: сабля действительно обладает магической силой по поводу отправки на тот свет ее владельца. И только потому, что такому же грамотному, как ты, переводчику попался в руки старинный документ. Нет ничего страшнее для дела, когда за него берутся любители, запомни это на всю жизнь. Вот он и перевел слова о полуторасторонней заточке оружия как два клинка на его конце. В свою очередь, оружейники стали изготавливать сабли, но если бы они хоть на минуту задумались, то поняли: такие клинки стоит отправлять исключительно на экспорт для вооружения потенциальных противников. В общем, эта сабля такое же дерьмо, как и твои боевики.

— Ну да, — снова встал на защиту западного искусства Гарик, — очень хорошие фильмы. Их смотреть интересно.

— Ты бы лучше читал, чем смотреть то, что тебя интересует больше всего на свете: эти драки и перестрелки, которых быть просто не может.

— Как это не может? —удивился Гарик. —Я вчера крутил телевизор. Забыл, по какому каналу — «Байки из склепа»... Так сам видел — у нас взорвали одного дядьку. В машине. Точно как в кино. А ты говоришь, не бывает.

— Ну если у нас сегодня с тобой выдался такой необычный вечер, то запомни, на всю жизнь пригодится. Обращай внимание на детали, нет ничего на свете важнее мелочей. Порой из-за них... Ну да ладно... В общем, чтобы тебе было ясно, когда я видел в кино, как красная конница доблестно мчится на белых паразитов по деревенской улице... Слава Богу, конечно, что состояние дорог в деревне помогает режиссеру воссоздавать некоторые реалии времен гражданской войны. Однако он при монтаже фильма почему-то оставляет без внимания телевизионную антенну, маячащую на заднем плане.

— Так то наш фильм, они неинтересные. Там за весь боевик всего две машины разбиваются. И драки слабые. И людей стреляют, а из них кровь не течет, — сделал глубокий искусствоведческий вывод Гарик.

Чертыхнувшись про себя в адрес запаздывающего Сережи, беру под защиту только что охаянного отечественного производителя.

— А их фильмы? Советский милиционер Данко-Шварценеггер, в как ее...

— «Красная жара»! — подтвердил сынок свои глубокие знания и мое твердое убеждение — он достоин золотой медали. Еще бы, я в его школе такой ремонт закатил...

— С каким пистолетом там вышивает милиционер?

— «Стечкин», — снова проявил широчайшую эрудицию будущий студент того самого университета, которому мне приходится оказывать спонсорскую помощь.

— Все так думали, а кто поумнее, посчитал — это пистолет Подбирина. Слышал о таком?

— Нет, — почему-то не соврал Гарик, разомлевший от чересчур длительного общения с папашей. Если Сережа задержится еще на полчаса, я сегодня перевыполню годовую норму отцовских обязанностей по разделу воспитания.

— На самом деле советский милиционер был вооружен израильским пистолетом «Дизерт игл», что само по себе уже являлось фантастикой в квадрате... Да, Гарик, хорошо в кино. Там можно одновременно стрелять из пистолетов-пулеметов с двух рук. Или из «Калашникова», с одной руки, от живота. А как в этих фильмах герои палят из помповых ружей в закрытых помещениях! И хоть бы у одного из них после первого выстрела уши выскочили на затылок. Почти все револьверы за поясами носят, но при таком отношении к оружию постоянно выходят победителями из схваток почему-то с не отстрелянными яйцами...

— Папуля, я прямо на тебе торчу, — впервые чуть ли не с восхищением посмотрел на меня Гарик.

Что говорить, где-то в закоулках души мне стало приятно — в кои веки сынок посчитал: его папа не такой придурок, каким ему всю жизнь кажется.

— Книги бы читал, тогда знал, как правильно выражаться. Значит, тарч испытываешь? Так, между прочим, тарч — это небольшой круглый щит с прорезью для руки в кольчужной рукавице. Редчайшая вещь, я ее видел в коллекции Исаева. Можно работать двумя руками, одновременно прикрываясь щитом. А еще тарчем называется другой щит, гербовой, носитель изображения...

Я до того увлекся ролью просветителя, а главное, непривычно расслабился, что не заметил, как в приоткрытой двери улыбается Сабина. Редчайший случай семейной идиллии, вот что значит предвкушение второго отпуска за последние пятнадцать лет.

— Дорогая, как я понимаю, нас наконец-то осчастливил своим присутствием Рябов? — замечаю почти тем же сладким голосом, которым пользовался в салоне, разговаривая с прекрасной незнакомкой.

Гарик уразумел, что процесс его общения с любимым папой завершился, а потому сделал надлежащий вывод, шаря скептическим взглядом по книжным полкам, забитым видеопродукцией, пользующейся повышенным спросом из-за ее небывало высокого качества.

— Сережа в гостиной, — улыбнулась жена.

— Спасибо. Кстати, забыл сказать — прекрасно выглядишь, дорогая.

Сабина так благодарно-томно посмотрела на меня, будто в эту ночь могла рассчитывать на гораздо большее, чем во время предыдущей.

— Великолепно выглядишь, — повторился я отрываясь от тихого семейного счастья. — килограммов пять наверняка прибавила.

Фразу, которую Сабина отпустила мне вслед, я как-то слышал от Гарика. И почти с теми же интонациями.

Коммерческий директор фирмы расположился возле небольшого столика и с аппетитом уничтожал тостики, на скорую руку изготовленные Сабиной. При моем появлении Сережа с такой страстью прикипел к тарелке, как будто я всем своим видом демонстрировал жгучее желание выхватить посуду с бутербродами из-под его перебитого в нескольких местах носа.

Чуть позже Рябов удивил меня еще больше, опорожнив чашку кофе, к которому питает не большее пристрастие, чем я к появлению в стенах офиса очередного попрошайки из немеряно расплодившихся контролирующих организаций. Если Сережа еще и закурит, так можно грохаться в обморок от столь наплевательского отношения к собственному здоровью.

По-видимому, мой обморок в планы Рябова не укладывался. Отсутствие реакции на мое курение еще раз подтвердило такой смелый вывод.

— Вершигора дергается, — доверительно поведал Рябов о состоянии борьбы с организованной преступностью. — Он надеется, ты выполнишь обещание. Но вместо этого...

— Ошибочка, Сережа. Не вместо, а...

— Правильно. Я так ему и сказал. Дескать, чтобы не было никаких подозрений со стороны Сабли[1], — доказывает свою высочайшую квалификацию мой давний напарник, ставший со временем подчиненным, благодаря откинувшему копыта тестю. — Ситуация по-прежнему под их жестким контролем.

— А Вершигора?

— Или поверил, или сделал вид, что безоговорочно верит. По-моему, он уже не в состоянии понять, что творится. Собирается, на всякий случай, в депутаты. Слава Богу, у нас такое возможно.

— У нас и не такое возможно. Надеюсь, Вершигора на парламент не замахивается?

Рябов посмотрел на меня, словно увидел впервые в жизни, и серьезным тоном ответил:

— Ему еще рановато. В смысле на тот свет. Уж кто-кто, а генерал знает реалии жизни. Стоит на горизонте замаячить выборам, так у него прибавляется работы. Он уже со столькими кандидатами в депутаты по горячим следам встречался... Незадолго до того, как из них эксперты извлекали пули. Вершигора на городской или областной совет целится. Ему без разницы. Сам понимаешь, какое положение может быть у начальника Управления по борьбе с организованной преступностью в период пика разгула демократии. Другими словами, перед выборами.