Чтение онлайн

Можно составить для Крауса перечень исследований структурального метода, принадлежащих перу советских авторов и, по наведенным мною справкам, еще не изданных в Западном Берлине. Для примера, кроме названных в первой статье, могу предложить серию ученых записок Тартуского университета под общим названием «Труды по знаковым системам», тоже вышло в свет — какое совпадение! — 5 томов, и, скажем, сборники «Структурно-типологические исследования» и «Проблемы структурной лингвистики», выпущенные издательством «Наука».

Что же остается от новых вымыслов г-на Крауса? Опять ноль целых и ноль десятых. Наш оппонент на редкость скверно ведет свою игру. На шахматных полях возможно бесчисленное количество вариантов, но вести партию без короля на доске или царя в голове — такое чаще всего случается в дурной политике «нормальных» и старомодных советологов. Но вот наивный вопрос: занимают ли всерьез господина Крауса проблемы, о которых он пишет? Полноте, конечно, нет. Не нужен ему ни «новый роман», ни структурализм, ни, тем более, конкретная поэзия, о которой во второй статье он уже и не вспоминает. Не нужно ему ни «сырое», ни «вареное» (пусть простят меня структуралисты!). Он жаждет «жареного» в том вульгарном смысле, какой вкладывают в это понятие пасквилянты на своем жаргоне.

Структуралисты сочувственно цитируют известного ученого А. Пуанкаре: «Математика — это искусство называть разные вещи одним и тем же именем». Применительно к структуре политических мифов можно сказать так: «Демагогия и клевета — это искусство называть одни и те же вещи разными именами».

И с психиатрическими больницами у Крауса вышло совсем худо! (Ему бы, вспомнив заголовок моего открытого письма, держаться от них подальше!) Отрицать наличие таких лечебных учреждений в нашей стране мы, естественно, не будем, полагая при этом, что они существуют и в Западном Берлине. Но на этот раз, оставив чистое умозрение, неосторожный Краус назвал несколько фамилий. Он сам добровольно присоединил их к той категории лиц, каких представляет Тарсис. Опрометчивый ход!

Дело в том, что среди московских писателей, знавших Тарсиса, не было ни одного, кто сомневался бы в его серьезном психическом расстройстве. Он много лет состоял на учете у районного психиатра. Да ведь и «нормальные советологи» на Западе ахнули, когда услышали, что он плел после отъезда за рубеж, когда за ним захлопнулась дверь и Советский Союз.

В реестре Крауса фигурируют, между прочим, такие фамилии «советских писателей»: Василий Чернышев, Михаил Нериц, Геннадий Шиманов, поэтесса Юлия Вишневская. Об этой последней он сообщает: «...теперь находится в Израиле». Очень хорошо. Будет, значит, поближе к Тарсису.

Я не медик, не знаю этих людей и ничего не могу сказать о состоянии их здоровья. Но почему Краус называет их советскими писателями? Ни в одном из указателей — за разные годы — Союза писателей СССР нет их имен. Краус допускает такую возможность — дескать, не приняли, и, оскорбляя всех нас, с пренебрежением отзывается «о критериях, согласно которым следует оценивать членство в этом союзе».

Все понятно: у Крауса тот советский писатель, кто, по его мнению, способен в полном одиночество царапать антисоветские листовки. Но все-таки, прежде чем стать внутренним эмигрантом — антисоветским писателем, каким Краус почему-то считает каждого из перечисленных им лиц, — нужно же раньше стать писателем. Так вот. Ни один из этих людей никогда не подавал заявление о приеме в союз. Я позвонил своим друзьям во многие литературные журналы — нигде не зарегистрированы их рукописи. Поинтересовался библиографией их произведений — таковых но оказалось. Все знают: есть несчастные, воображающие себя «Наполеонами», «Мариями-Антуанеттами», «Цезарями» и так далее. В дореволюционной России было широко известно стихотворение Апухтина «Сумасшедший»: «Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх. и можете держать себя свободно, Я разрешаю вам. Вы знаете, на днях я королем был избран всенародно...» Монолог душевнобольного. Горько, но объяснимо. Но почему же именно Краус берет на себя миссию «избирать» или объявлять советским писателем того, кто им не является? Странная мания!

На этом месте, не желая смертельно испугать г-на Крауса, я должен его покинуть, ибо, по здравому размышлению, хотел бы осуществить то самое, над чем он проливает свои крупные стеариновые слезы. А почему бы нам всем, в том числе и добрым, честным немцам из Западного Берлина, но вглядеться пристальнее в глаза «нормальных советологов»? Как будто бы налицо синдром опасного помешательства, а? Может быть, и в самом деле после авторитетных консилиумов надеть на них смирительные рубашки?

Что вы думаете на этот счет, г-н Краус?

...Но его уже нет. Ужасно побледнев, он побежал к себе скорехонько строчить третью заметку, где на этот раз будет все-таки один-единственный факт, хотя бы и косвенно, с обратной стороны, но все-таки подтверждающий его страхи: мое предложение!

Несколько слов я хочу сказать персонально главному редактору газеты «Дер Тагесшпигель». Опубликовав мою статью, Вы выразили надежду, что какая-либо ведущая газета Советского Союза даст место двум статьям Крауса. Но, господа, во-первых, я и ваш сотрудник — мы пишем в разных жанрах. Сам Краус назвал мое открытое письмо «памфлетом московского публициста». Я называю его статьи — пасквилями. А во-вторых, в редакционном врезе Вы именуете вторую статью г-на Крауса «ответным словом»; согласитесь, ответным как раз и было мое слово.

В «Литературной газете» весьма часто дают место зарубежным философам, социологам, футурологам самых различных направлений. Их материалы нередко предлагаются читателю вместе со статьями советских авторов на ту же тему. Идет спор, дискуссия, сопоставление мнений. Но советская пресса не печатает антисоветских пасквилей.

Другое дело, если бы я опубликовал в нашей газете статью о мнимых преследованиях писателей в Западном Берлине или, скажем, в ФРГ. Написал бы, к примеру, что не так давно пятнадцать полицейских чинов ворвались в дом всемирно известного писателя Генриха Бёля, учинили обыск и допросили его гостей. Да еще бы и приписал ему драматическое восклицание, характеризующее духовную атмосферу на его родине, — «эмоции расцениваются у нас как своего рода «душевный сифилис», и заведомо ложно сообщил бы, что эти слова напечатаны в интервью писателя западногерманскому журналу «Штерн». А потом бы выдумал, что в западной прессе возникла в связи со всем этим мысль о возможной эмиграции Генриха Бёля из ФРГ. И, мало того, пустившись во все тяжкие, сочинил бы заявление от имени представителей западногерманской интеллигенции, выражающее их солидарность с Бёлем, заявление, где было бы сказано о «нездоровой атмосфере подозрительности» в ФРГ, приобретающей «формы открытой травли» писателя. А в довершение всего сообщил бы, что заявление подписали 149 писателей, журналистов, издателей — не сто пятьдесят, а именно сто сорок девять. Вот если бы я этакое сочинил — было бы другое дело! Тогда, я не сомневаюсь, советская газета напечатала бы статью Вашего сотрудника, опровергающую такой чудовищный навет. Но ведь Вы прекрасно знаете: все, что я рассказал о Генрихе Бёле, — чистая правда, и никаких опровержений по этому поводу, стало быть, но предвидится.

Не я оболгал в своем открытом письме жизнь интеллектуалов в Западном Берлине. Не я оскорбил писателей, живущих в этом городе. Но я обнаружил гомерическое незнание его общественной жизни. Все это сделал г-н Краус по нашему адресу. С какой же стати советская газета будет публиковать его инсинуации? Два раза он брался за перо и дважды был изобличен фактами, не поддающимися опровержению. Цифры, названия, даты — это все твердые предметы.

Спрашивается: так ли уж необходима «Дер Тагесшпигель» некомпетентность в столь злокозненном выражении? Не то у нас тысячелетие на дворе. Вряд ли два миллиона западных берлинцев тоскуют по идеологическому режиму «фронтового города». С трудом представляю себе их заинтересованность в бессмысленной клевете на жизнь советского общества. Вот почему я надеюсь увидеть и это свое открытое письмо на страницах Вашей газеты. Под ее заголовком стоит обозначение: «независимая». Если имеется в виду независимость от сил реакции, жаждущих вернуть Западную Европу в эпоху политического неолита, то моя надежда не окажется напрасной.

Второе письмо мое газета «Дер Тагесшпигель» не напечатала, но Вольфганг Краус на ее страницах больше не появлялся.

Турин называют «ночлежкой «Фиата». Три четверти его жителей так или иначе связаны с производством автомобилей. Если в Турине сильно пахнет бензином, то в городе Асти, центре одноименной провинции, не выветривается аромат вермута.

Каждый четвертый бокал вина, осушаемый в мире, налит из бутылки с надписью «Made in Italy». Вся округа Асти очень давно прозвана «винной». Пятьдесят заводов производят здесь столовые вина, а шестьдесят — шипучие и, конечно, знаменитые вермуты. Нам знаком этот аперитив, чуть маслянистый, с легкой горечью, напоминающий вкус раздавленного ядра вишневой косточки. В наших магазинах итальянский вермут бывает представлен двумя фирмами — «Чиндзано» и «Ганча».

Я еду из Турина в Асти, чтобы встретиться с хозяином здешних мест. Ганча — это также и фамилия.