Чтение онлайн

Сира не знала, всё ли в порядке с Альвином, как и того, был ли он в апартаментах в момент обыска. Одно она знала точно: гвардейцы пришли именно к нам, и ни к кому другому. Сложно сказать, кто их направил, поскольку помимо императора, властью распоряжаться некоторыми гвардейскими частями имели также члены консистория и особо влиятельные сенаторы. Узнать у них напрямую, к сожалению, не представлялось возможным.

Еще долго я сидел и выпытывал всё новые и новые ответы на свои вопросы, подсознательно испытывая некоторое недоверие к своей собеседнице. Недоверие это было того рода, что собаки испытывают к собственным мраморным копиям, зачем-то изображенным людьми: внешне выглядит точно так же, но не источает ни запаха, ни тепла. И, однако же, камень этот, вероятно, нельзя назвать мертвым, поскольку не может быть мертвым то, что никогда не жило. Такое же впечатление производила и Сира, при первом с нею знакомстве показавшаяся мне вполне обычным человеком. По мере нашего разговора внутреннее содержание её медленно, но неотвратимо раскрывалось передо мной какими-то незначительными деталями, и то, что я видел в нём, совершенно не походило на то человеческое, к чему я привык. Методы воспитания ордена настолько сильно исказили всё, что мы привыкли считать основой нашей сущности, и, образно говоря, создали каменную копию человека, каким-то образом наделенную возможностью осознанно двигаться и исполнять определенные команды. То же касается и отсутствия у Сиры морщин на лице, большая часть которых создается нашими эмоциями: страхом, удивлением, радостью или грустью. Ничего из этого в большей части своего сознательного возраста она, вероятно, не испытывала, или же прятала в глубинах своей души, не давая им выхода.

Осмысливая всё, что мне сегодня стало известно и пытаясь придумать, как со всем этим поступить, я сидел рядом с печью, глядя на пляску огня внутри. Сира, получив временную передышку, легла спать, вытянувшись как струна на своём незамысловатом ложе, застыв и не подавая признаков жизни. Казалось, даже грудь её не поднималась во время вздоха, и не опускалась во время выдоха, сколько я ни приглядывался в тщетной попытке разглядеть в ней хоть что-то человеческое. Сам не заметив как, я погрузился в сон, тяжелый и угрожающий, первый из своих снов, что я запомнил на всю жизнь.

***

Я открыл глаза и обнаружил себя у той же стены, возле которой так нечаянно уснул. Вокруг царил непроглядный мрак, среди которого угадывались лишь почти прогоревшие угли в печи. Холод пробирал до костей, и я незамедлительно поднялся на ноги, решив подкинуть еще немного дров. Пошарив в округе, я с удивлением обнаружил поленницу совершенно в противоположной стороне от той, в которой она прежде лежала: в самом углу у окна, до которого мне пришлось ползти в темноте, опасаясь споткнуться о спящую Сиру. Ветер стих, и в полнейшей тишине каждое моё движение отзывалось раскатами грома, грозящими перебудить не только весь дом, но и все близлежащие улицы. Замерев и не двигаясь, я начал слышать, помимо собственного сердцебиения, нечто совершенно странное. Как будто дышал кто-то огромный, сам дом, заставляя окружающий меня мрак содрогаться от его исполинского дыхания. Очень медленный вдох и такой же медленный выдох, сопровождающийся скрипами в стенах и половицах. В голове у меня засело какое-то чувство ирреальности происходящего. «Я сплю? Но что это за странный сон, так похожий на явь?». Эти вопросы пронеслись у меня в голове и вышли через рот, обратившись в яркий набор светящихся букв, на мгновение осветивших комнату. Сира исчезла, и на её месте появился кто-то другой. Внезапный страх, накативший на меня, смыл даже удивление от волшебных букв, исторгнутых мной, заставив попятиться назад, шаря рукой вдоль стены. В углу я и наткнулся на злополучную поленницу, непонятно зачем сбежавшую от меня.

Быстро набрав в руки дров, я почти бегом отправился в обратный путь, но едва различимый огонек в печи почему-то упорно не желал приближаться, сколько бы я ни прошел на пути к нему. Дом, будто разбуженный звуком моих шагов, задышал чаще и глубже, еще больше нагоняя на меня страху. Бросив дрова, оглушительно попадавшие на пол, я внезапно нашел себя снова сидящим на полу около печки. Страх будто испарился, не оставив и следа. Отодвинув заслонку и заглянув внутрь, я с удивлением обнаружил там вместо углей странные камни, которые и испускали приятный красноватый свет. Более того, на ощупь они оказались едва тёплыми, что позволило взять парочку из них голыми руками. Но как только эти камни оказались у меня в руках, свет их стал меркнуть, пока всего за несколько секунд, не исчез полностью. Тьма вокруг будто придвинулась ко мне еще больше, а дыхание дома стало еще отчетливее. Я уже чувствовал дрожь пола у себя под ногами, ощущал, как огромное чудовище пробуждается, ворочаясь в своём логове. Но страх так и не вернулся. Вместо того чтобы бежать отсюда прочь, я быстро схватил из печки еще один сияющий камень, и бросил его во тьму, в то место, где, как я предполагал, находилось нечто бывшее прежде Сирой.

Прокатившись по полу, камень остановился прямо перед ворохом какого-то тряпья, среди которого теперь можно было разглядеть маленький силуэт, похожий на младенца. Подойдя поближе, задерживая дыхание и стараясь не потревожить и без того беспокойного монстра дома, я утвердился в своих догадках: передо мной действительно лежало маленькое тельце. Крохотные ручки его замерли, поднесенные к такому же маленькому, но по-старчески сморщенному рту и казались вполне живыми, но, прикоснувшись к нему, я отчетливо осознал, что ребенок был мертв, причем уже довольно давно: так холодна оказалась его кожа, успевшая даже окоченеть.

— Беги прочь, пока тот, ДРУГОЙ не воспользовался тобой.

Звук исходил от мертвого младенца, но был голосом взрослого, почти что старого человека. Глаза младенца распахнулись, сверкнув на миг огненным всполохом.

— Посмотри, что ОН сделал со мной.

— Кто ты? — дрожащим от страха голосом спросил я.

— Я — пропащая душа, запертая в оболочке из плоти, которая мне уже не принадлежит.

— Про какого другого ты говоришь? И кто такой он?

— ОН — это я. ДРУГОЙ — тот, кем станешь ты, если останешься здесь. Слышишь? ОНИ видят тебя, чувствуют и жаждут завладеть, потому что одной ногой ты уже переступал Кромку.

— Скажи мне своё имя.

— Беги!

Весь дом содрогнулся как от страшного удара, и тьма, до той поры непроницаемая и эфемерная, будто превратилась в ледяной поток, захлестнувший меня своим течением. Страшный холод пронзил всё моё тело и я, вероятно, закричал, хотя даже не мог услышать звука собственного голоса, заглушаемого поднявшимся шумом.

***

Когда я очнулся, судорожно пытаясь вдохнуть сведенными судорогой легкими хоть немного воздуха, начинался рассвет. Ставни оказались распахнуты, и через них в комнату пробирался холод зимнего города. Сон этот, немного развеянный первыми лучами солнца, всё равно не казался мне сном. Скорее, недавним воспоминанием, но никак не вымыслом собственного сознания: до той поры мне просто не приходилось видеть сны, а те, что всё-таки приходили ко мне, казались странным, незапоминающимся калейдоскопом, в котором не проглядывало и толики смысла.

Сира уже проснулась и готовила какую-то похлебку в кастрюле над топящейся печкой. Судя по запаху, что-то очень сытное и вкусное. Взгляд её лишь на одно мгновение задержался на мне, и снова переместился на объект её деятельности, за которым она следила с тщательностью кошки, караулящей мышь. Я чувствовал себя разбитым и не выспавшимся, чему особенно способствовал сон в сидячей позе. Всё тело затекло, мышцы ныли при каждом движении, но голова при этом оставалась на удивление ясной, будто бы отделенной от телесно оболочки.

— Отличный сегодня день, не правда ли? — чтобы развеять гнетущую меня тишину, спросил я скорее больше для самого себя.

— Правда, кир.

Впрочем никакого другого ответа от Сиры я и не ожидал, и, как бы я ни пытался, организовать развернутый диалог вряд ли бы получилось. Мне отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, посоветоваться и рассказать о снедающих меня тревогах, но Сира вряд ли смогла бы помочь мне дельным советом. И потому я решил высказаться для себя самого, как частенько делал Альвин, которого я не раз заставал за разговорами с самим собой. «Приятно иногда поговорить с умным человеком», — обычно так он отвечал мне в подобные моменты.

— Мне нужно знать, где сейчас находится мой друг, и поэтому сегодня я навещу брата. Он наверняка должен быть в курсе. Тебе же предстоит отправиться к Цимбалу, и начать подготовку к нашей миссии, ему будет полезно узнать ту информацию, что ты мне вчера сообщила.

— Ты уверен в нём? Стоит ему сказать лишнее слово там, где не нужно, и всему конец.

— Другого выбора у нас нет. Вдвоем мы вряд ли сможем сделать то, что замыслили. И если ты, вместе с людьми Цимбала попадешь внутрь через стоки, я же планирую поступить наоборот.

— Что ты имеешь в виду, кир?

— Еще не знаю. Но, надеюсь, скоро узнаю.

Ни помыться, ни умыться, в этом доме было негде, и потому, дав Сире какие-то неопределенные указания, я отправился в ближайшие термы, где долго отмокал и грелся, стараясь забыть странный сон, который никак не шел из моей головы. А еще, после ночи, проведенной в доме моей покойной возлюбленной, мне снова явился её образ, испятнанный галлюцинациями, явившимися мне в Сэптеме во время предпоследнего обострения моей болезни. Как будто длинная и острая игла прошила моё сердце, на мгновение ослепив меня страшной болью. И чувства снова исчезли, спрятались где-то в той тьме, в которой мне довелось побывать этой ночью. Какое-то ощущение недосказанности между нами двумя, растущее после нашего расставания, исчезло, будто его и не было. Будто разум мой отказался признавать даже само существование тех чувств, что нас прежде связывали, и тех, что возникли после нашей последней встречи два года тому назад. Я помнил всё, как и прежде, совершенно отчетливо, но больше ничего не чувствовал, кроме тянущей ностальгии к застывшему перед моим внутренним взором образу Корделии, прекрасной и теперь уже вечно юной.