Чтение онлайн

Веры в россказни Митьки Бобра было немного, но, здраво поразмыслив, Фернан Пинто решил, что, скорее всего, под подземными ходами народ разумел систему шлюзов и каналов, которые наполняли оборонительный ров и большие пруды на Государевом дворе Слободы, в которых ловили рыбу для царского стола. Возможно, и впрямь существовала большая «труба» для забора воды из реки, по которой можно было выбраться за стены.

Все время, что испанцы пробыли в Александровской слободе, царь предавался многочасовым моленьям. О чем он просил Господа или о ком — никому не было ведомо. Иоанн Васильевич уединялся в Покровской церкви, а бояре стояли подле нее, сумрачные и неразговорчивые, и казалось, совсем не замечали непогоды и морозца, который изрядно пощипывал лица. Впрочем, в теплых поддевках и боярских шубах никакой мороз не был страшен.

А по вечерам, после молитвы, великий князь слушал в своих палатах певцов и музыкантов, среди которых были воистину золотые голоса — Иван Нос и Федор Христианин. Поговаривали, что сам государь принимал участие в сочинительстве музыки — писал стихиры. Но об этом говорили глухо, а завидев испанцев, тут же умолкали, словно разговор был о чем-то срамном. Лишь Митька Бобер, прикинувшийся ягненком и став своим среди челяди, вносил в уши идальго самые свежие новости, о которых было ведомо даже не всем боярам.

Так испанцы узнали, что третьего января в Александровскую слободу приезжала избранная народом делегация духовенства, бояр и прочих сословий во главе с митрополитом Афанасием. Московский люд потребовал, чтобы царя уговорили вернуться на престол, угрожая, что в противном случае они государственных лиходеев и изменников сами «потребят». Ведь все дела в Москве пресеклись, суды, приказы, лавки и караульни опустели. Как жить дальше?! Но в ответ на слезные мольбы челобитчиков сменить гнев на милость Иоанн Васильевич долго молчал, а затем не очень любезно ответил, что подумает. С тем избранные и воротились в Москву несолоно хлебавши. Уж как они отчитались перед народом и что им на это сказали люди, про то было пока неведомо…

Фернан Пинто никогда так сильно не волновался. Когда его ввели в опочивальню великого князя, ноги у фидалго начали сами по себе подгибаться, и он едва не рухнул на колени, не дойдя до постели. В палате никого, кроме их двоих, не было. Федька Басманов, который ввел Пинто в опочивальню, повинуясь знаку Иоанна Васильевича, тихо исчез за дверью.

— Садись, Федор Даниилович, — указал царя на мягкий табурет неподалеку от постельного ложа.

Фернан Пинто с благодарностью поклонился и не сел, а почти упал на атласное сиденье, набитое пухом. Словно вырубленное из темного камня лицо великого князя с орлиным носом, освещенное несильным колеблющимся светом трех свечей, было мрачным и грозным, а в глазах горели алые дьявольские огни. Впрочем, возможно, это просто почудилось фидалго, потому что голос Иоанна Васильевича был мягким и доброжелательным.

Царь полулежал, полусидел, опираясь на подушки. Он был в синем парчовом халате, подвязанном красным поясом, и шитых золотом туфлях с загнутыми вверх острыми носами. В руках великий князь держал большую книгу, и Фернан Пинто сразу узнал, что это за произведение. О нем однажды рассказал Афанасий Пуговка как о любимой книге царя московитов. Подьячий даже описал ее внешний вид: красный сафьяновый переплет, украшенный жемчугами, а на верхней крышке закреплен золотой крест с изумрудом по центру.

Это было «Сказание о князьях владимирских». В ней выводилось происхождение русской княжеской династии от римского императора Августа. Якобы в одну из подчиненных ему областей на берега Вислы он послал своего брата Пруса, который и основал род легендарного Рюрика. Один из наследников Августа, Пруса и Рюрика, древнерусский князь Владимир Мономах получил от византийского императора символы царской власти: шапку-венец, драгоценные бармы-оплечья и другие дары. С той поры этим венцом и венчались на княжение все последующие русские князья.

— По здорову ли будешь? Может, какие жалобы есть? — спросил великий князь.

— Благодарю, Ваше Величество, все у меня хорошо. И на здоровье не жалуюсь. — Фернан Пинто практиковался в русском языке каждый день, поэтому говорил на нем уже вполне прилично, и толмач во время беседы с царем Московии не был нужен.

Фидалго очень не хотелось, чтобы тот елей, который он собирался подпустить Иоанну Васильевичу, попал в чужие уши.

— Слыхал я, что ты много путешествовал, в разных странах бывал. Самых дальних, о коих нам почти ничего не известно. Так ли это?

— Да, Ваше Величество, так.

— Вот хочу тебя попросить, чтобы ты просветил меня, раба грешного. Знаю, мир велик, и многое нам не ведомо. Человек зело любопытен… — Тут чело великого князя омрачилось, и он добавил (при этом голос его стал жестким): — Иногда во вред самому себе и другим людям. — Похоже, царя вспомнил полет смерда Никиты. — Но познавать другие страны — это похвально. Ибо у каждого народа есть свои достоинства, и грех не воспользоваться чужим опытом… ежели он не противоречит Святому Писанию.

Фернан Пинто мигом сбросил волнение. Теперь от его красноречия зависел успех замысла как генерала ордена иезуитов, так и самого фидалго, который внес в первоначальный план существенные поправки.

— Марта одиннадцатого числа 1537 года я покинул родину с армадой, состоявшей из пяти кораблей, на которой не было флагмана, а каждый корабль подчинялся только своему командиру. Все эти суда, следуя обычным для каждого курсом, по милости Господа нашего, прибыли благополучно в Мозамбик. Там мы застали на зимовке корабль «Святой Михаил», капитаном и владельцем которого был Дуарте Тристан. Корабль этот отплыл впоследствии на родину с весьма ценным грузом, но по пути исчез бесследно, и по сию пору неизвестно, что с ним произошло, как за прегрешения наши это часто случалось на путях в Индию…

Речь Фернана Пинто текла легко и свободно, его лицо горело вдохновением, которому поддался даже царь. Видимо, романтическая натура русского самодержца взяла верх над мрачными мыслями, и теперь Иоанн Васильевич был всецело под влиянием рассказчика.

— … Капитаном фусты [63] был мой приятель, и я решил попытать с ним счастья, поскольку он всячески заверял меня в своей дружбе и в том, что мне с ним легко будет за короткий срок изрядно разбогатеть… чего я тогда желал больше всего на свете. Поверив его обещаниям и соблазнившись этой надеждой, я не взвесил, сколь дорого зачастую обходится такое предприятие и какому риску я подвергаю свою жизнь. А между тем опасность была велика, как это стало ясно впоследствии из того, что с нами случилось в наказание за грехи наши, да и предпринято было плавание в неблагоприятное время года. Тем не менее я с другом моим отправился в поход на судне, носившем название «Силвейра». С нами шла еще одна фуста. Оба судна вышли из крепости Диу и пустились в совместное плавание на исходе зимы, идя против муссонов в прохладную погоду с обильными ливнями. На заходе солнца мы приметили парус, за которым погнались с такой стремительностью, что уже к смене первой ночной вахты настигли его. Наши капитаны решили, что враг не так уж силен и следует приложить все усилия, чтобы нанести ему возможно больший урон нашей артиллерией, чтобы взять его на абордаж. Так и было сделано. Господу нашему было угодно, чтобы на рассвете, после того как из экипажа в восемьдесят человек на вражеском корабле было убито шестьдесят четыре, он сдался сам. А те, что остались в живых, почти все бросились в море, считая, что лучше утонуть, нежели сгореть от горшков с порохом, которые мы в них метали. Уцелело не более пяти тяжелораненых, из коих один был капитан.

* * *

Иоанн Васильевич пошевелился. Фернан Пинто услышал, как он тихо пробормотал себе под нос: «Горшки с порохом… Зело интересная выдумка».

— Когда капитана подвергли пытке, он рассказал, что эскадра Великого Турка уже вышла из Суэца с намерением захватить Аден. Кроме того, капитан признался, что он — ренегат, уроженец Серденьи на Майорке, сын купца по имени Пауло Андрес и что четыре года назад перешел в магометанство из-за любви к одной гречанке мусульманской веры, на которой после женился. Оба капитана стали предлагать ему вновь обратиться к истинной вере и сделаться христианином. Но он отказался так решительно и с таким безрассудством, словно родился и воспитался в этой проклятой вере и всю жизнь только одну ее и знал. Видя, что этот несчастный нимало не желает просветиться в истинах святой католической веры, о которых ему толковали, и упрямо коснеет в безумном своем ослеплении, капитаны сильно распалились от гнева. Движимые святою ревностью ко славе Божьей, они приказали связать ренегата по рукам и ногам и, навесив ему на шею тяжелый камень, бросить в море. Где его и забрал дьявол, чтобы мучить в аду вместе с Магометом, в которого он так упрямо верил. Судно со всеми оставшимися в живых тоже было пущено ко дну, поскольку груз его состоял из мешков с краской, напоминающей наш индиго; лишь солдаты взяли себе несколько штук камелотовой ткани на одежду…